Хотя и среди крестьянских депутатов, так же, как и среди рабочих, встречались лица, мрачно и дерзко смотревшие на собравшихся на сцене, словно прицениваясь к возможности вырезать всех этих сановников. Особенно выделялся среди недовольных, стоявших ближе к сцене высокого роста рабочий в блузе, пятнами весенней грязи на штанах и в высоких смазных сапогах. Стоя прямо напротив трона, он с таким наглым и презрительным видом рассматривал царя и всех, кто его окружал, что стоящий около Дурново Коковцев указал на него канцлеру и спросил.

— Нет ли у этого человека бомбы, и не произойдет ли тут несчастья?

Дурново успокоил министра, объяснив, что на входе всех подозрительных незаметно проверили специальные агенты дворцовой полиции.

Наконец все успокоилось. Император встал с трона, на спинке которого висела подшитая соболями мантия, сделал два шага вперед и заговорил звучным, окрепшим во время военных приключений голосом.

— … Всевышним промыслом врученное Мне попечение о благе Отечества побудило Меня призвать к содействию в законодательной работе выборных от народа. С пламенной верой в светлое будущее России, Я приветствую в лице вашем тех лучших людей, которых Я повелел возлюбленным Моим подданным выбрать от себя. Трудная и сложная работа предстоит вам… Верю, что любовь к Родине, горячее желание послужить ей воодушевят и сплотят вас. Я же буду охранять непоколебимыми установления, Мною дарованные, с твердою уверенностью, что вы отдадите все свои силы на самоотверженное служение Отечеству для выяснения нужд столь близких Моему сердцу народов российских, просвещения народа и развития его благосостояния, памятуя, что для духовного величия и благоденствия государства необходима не одна свобода, необходим порядок на основе права. Да исполнятся горячие Мои желания видеть народ Мой счастливым, а государство Российское — крепким, благоустроенным и просвещенным. Господь да благословит труды, предстоящие Мне в единении с Государственным Советом, и да знаменуется день сей отныне днем обновления нравственного облика Земли Русской, днем возрождения ее лучших сил. Приступите с благоговением к работе, на которую Я вас призвал, и оправдайте достойно доверие Царя и народа. Бог в помощь Мне и вам!

Громкие крики «Ура!», раздавшиеся неожиданно для присутствующих и поддержанные частью депутатов заставили вздрогнуть кое-кого из присутствующих. Николай же лишь милостиво наклонил голову и спокойно сел на трон.

Кто-то из воодушевленных депутатов затянул гимн, дружно подхваченный множеством голосов.

— Боже, Царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам!

Царствуй на страх врагам,

Царь православный!

Боже, Царя, Царя храни!

Российская Империя. Санкт-Петербург, Тверская улица. Март 1906 г.

Сегодня в той самой гостиной опять царствовал и ораторствовал Извеков. Сергей Маркович самодовольно осматривал присутствующих и благодушно изрекал истины в последней инстанции. Еще бы, стать депутатом «почти парламента» и лично присутствовать на приеме по поводу ее открытия и на первом заседании…

— … Нет, господа, Петербург, как вы сами могли заметить, очень мало напоминал столицу, радостно приветствующую открытие Государственного Совета. Скорее он напоминал город, готовящийся к встрече с неприятелем. Вы, наверное, наблюдали, что всюду, на всех улицах парадировали войска всех родов оружия и полиция, конная и пешая, вооруженная винтовками. Говорят, накануне вечером как солдатам, так и городовым было роздано по две сотни боевых патронов каждому. Возле фабрик и заводов стояли усиленные патрули и наряды городовых с винтовками. В университетском дворе и во дворе Академии наук были спрятаны казаки. В здании Кадетского корпуса на Васильевском острове, как говорят стоял биваком целый полк солдат. Я лично наблюдал у Таврического дворца и по дороге к нему конные и пешие воинские части. В самом здании дворца располагался сводный полк из гвардейских частей. А в довершение картины, представьте себе, вся Дворцовая площадь занята была войсками, и военным же кольцом были оцеплены все местности, прилегающие ко дворцу. Дома и улицы хотя и украсились с утра флагами, но все выглядело бедно. Ни торжественных арок, ни щитов с приветственными надписями. Нет, господа, борьба народная за настоящий парламентаризм не окончена — она только начинается. Вот когда законосовещательный Государственный Совет станет настоящим законодательным парламентом, такой, знаете ли, Государственной Думой и когда Россия получит наконец ответственное министерство, вместо безответственного Кабинета Министров и реакционного Канцлера — вот тогда мы сможем признать победу. Настоящую победу, а не эти подачки от государственной власти…

Гости, потрясенно внимающие откровениям из уст государственного мужа, помалкивали. Лишь один из самых храбрых осмелился задать вопрос.

— Говорят, государь император произнес прочувствованную речь, в которой обещал работать совместно с Государственным Советом на благо народа?

Извеков иронично посмотрел на совершенно стушевавшегося гостя и ответил, неторопливо цедя сквозь зубы.

— Увы, но его величество не блистал во время выступления. Все знают, как он остроумно уговорил великого князя Константина[3] занять пост командующего гвардией…

Все согласно закивали. Еще бы, слова Николая Второго: «Дядюшка, так ведь солдаты и офицеры — суть те же кадеты, только мужские признаки побольше, да игрушки подороже и поопасней», разнеслись в свое время по всей России.

— Так вот, — продолжил Извеков, — ничего подобного. Тусклая и невыразительная речь, произносимая явно по обязанности. Государь, как мне показалось, был весьма недоволен всем происходящим, подчеркнув свое отношение к народным избранникам даже своим внешним видом — тусклым и обыденным пехотным мундиром полковника. Нет, нет и нет, возражу я вам, — хотя никто и не спорил, завелся опять Сергей Маркович, — нам предстоит трудная и тяжелая борьба за настоящую свободу. Не стоит питать иллюзий, господа, по поводу верховной власти — там нет доброжелателей цивилизованному пути развития. Избрание депутатов в Государственный Совет представляет собой только первый шаг на этом пути…

Австро-Венгрия. Вена, Придворная площадь, д. 2. Апрель 1906 г.

Кабинет военного министра поражал своей строгой, непривычной для Вены, утилитарностью. Ничего лишнего, никаких личных вещей или безделушек. Однако объяснение этому могло быть весьма простым — фон Питрейх уже пару лет, после высказанного эрцгерцогом Францем-Фердинандом неудовольствия, готовился к отставке. Дело в том, что с подачи и по предложению императора в 1903 году приняли новый Строевой устав, в соответствии с которым офицерам предписывалось знать язык подданных, из которых она сформирована. Офицерский состав империи, немецкоязычный в большинстве, был против этого новшества. Сам Генрих был сторонником сохранения единого командного языка в армии, однако предлагал ввести другие послабления для тех же венгров, например, допустить венгерский язык в военных судах. После нескольких ходатайств министра и других высших офицеров, император издал указ об унификации командного языка в армии, в том числе и в венгерской ее части (гонведе). В результате теперь уже возмутились венгры, что и привело к кризису. Одно время даже тайно готовились ввести части имперской армии в Транслейтанию[4], для подавления нового венгерского восстания. Императору и Королю пришлось лично разговаривать с представителями венгерских магнатов. Все закончилось благополучно, набор основных команд теперь во всей армии отдавался только по-немецки, но языки офицерам учить пришлось. Вот тогда-то и Франц-Фердинанд и возмутился, и начал интриговать против военного министра.