— Бурин, это просто разговор, — вездесущий Шиманский уже успел все заметить. — Они даже кабинку не зашторили, ну? Значит, прятаться у них нет ни резона, ни причин!

Я даже, кажется, не дышу, просверливая парочку взглядом. А в голове вертится только мысль о том, что Милы-то в клубе я сегодня так и не увидел. Это что был, прощальный подарок, когда ей Артур машину покупал? И теперь у него появилась новая любовница, а? А как иначе все это объяснить?

Кажется, я зверею. Ноздри раздуваются так, что из них сейчас, наверное, пойдет пар. Глеб еще продолжает что-то говорить, но я не слышу. Не разбираю слов, только какие-то вязкие звуки. В голове как будто ударяют в гонг. А перед глазами только две картинки, одна сменяющая другую. В одной я прикидываю тяжесть стола, который их разделяет, забрасывая его на плечо и начиная колошматить им Артура. Во второй он опрокидывает ее на этот же стол, задергивая занавески кабинки. Бля!

— Попустись, Бурин, это просто разговор, — будто сквозь пелену доносится голос Шиманкого.

Ну да, разговор, или нет, — а она мне, вроде, ничего и не должна, так ведь? И психовать сейчас у меня нет никаких прав! Никто ее не обижает, никто не пристает, да и я — никто, чтобы сейчас вмешаться, и, забросив ее на руки, утащить отсюда, из этого блядского, блядь, зала, клуба и вообще из всего, куда-нибудь туда, где ни одна скотина не станет наклоняться над ее ухом!

«Просто разговор», — бубню я себе мысленно, пытаясь вернуться в адекватную реальность. «Просто разговор, в людном месте, ничего интимного».

И вот аутотренинг уже почти помог. Но Артур, поднимаясь, подает ей руку и они скрываются за дверью его кабинета. А бокал в моей руке крошится в куски. Просто, блядь, разговор.

— Слав, может, лучше, уйдем? — теперь уже включается и Андрюха, очень сильно обеспокоенно глядя мне в глаза. Сейчас бы, наверное, лед бы ко лбу приложил, если бы был под рукой. — Ну, чего мы в этой «Искре» не видели? Парни не обидятся, не маленькие. Да и поздно уже. Нам бы всем выспаться…

— Можешь идти, — сквозь тиснутые зубы рычу я, пока официантка вытирает мне полотенцем кровь с руки. Херня, просто слабые царапинки. — А я тут зависну хоть до утра, если нужно.

— Бурин, не делай поспешных выводов, — хрипит, закашлявшись, Шиманский. И все-таки хватает меня за руку, явно подозревая, что его слов вряд ли хватит, чтобы на меня повлиять сейчас.

— Я. Не. Делаю. Никаких. Выводов.

Да, я их и не делаю. Просто гипнотизирую дверь, за которой они скрылись, только и всего. А в мозгу грохотом отсчитываются секунды того, сколько длиться их «просто разговор» за закрытыми дверьми.

Длиться неслабо. Примерно полчаса. За это время парни реально успевают напрячься и как бы невзначай устроиться от меня по обе стороны, так, чтобы мне не слишком просто оказалось встать. Но это мне не мешает, особенно, когда я вижу, как Лера выходит из этого кабинета, поправляя волосы. И от чего бы они растрепались, а?

— Не руби дров, — ревет Шиманский мне в ухо, когда я вскакивая, тащу их за собой. — Поговори начала.

Ну, — да. Снова вспоминаю, что мне реально никто ничего не должен. Да если бы не эта мысль, я давно уволок бы отсюда Леру. Так что я помню, да, можете не сомневаться.

Снова зависаю, несколько минут глядя на ее раскрасневшееся улыбающееся лицо. Мне она так не улыбалась, даже не близко. Я уже говорил, что романтика на хер в этой жизни никому не нужна?

А дальше просто пру вперед, ничего, кроме Леры вокруг не видя.

— Слава? — она удивленно оборачивается.

Не знаю, что бы я сейчас сказал или сделал, но одна секунда меняет все. Та самая, в которой в ее глазах при виде меня мелькает радость. А потом… Потом глаза как-то резко потухают и ей явно становится неловко.

Но этот момент, тот самый, первый, — он никогда не врет.

К этому я привык и на боях, — секунда, эмоция в глазах противника.

Вот по первой вспышке в глазах можно почти все понять, — готов он или не очень, есть ли в нем страх или слабые места. Потом он наденет маску, но первая вспышка в глазах — всегда истина в единственной инстанции. Я знаю.

— Зачем ты так со мной? — хрипло бормочу, притягивая Леру к себе за талию.

— Как? — еле слышно выдыхает она, заглядывая мне в глаза своим сумасшедшим взглядом. Как будто и для нее сейчас никого, кроме нас не существует. Как будто ищет что-то в моих глазах, чего нет больше нигде.

И у меня срывает крышу.

От этих глаз, от чуть влажных губ, пахнущих чем-то безумно вкусным, от ее дыхания, обжигающего мне шею. Наклонившись, я просто впиваюсь в ее губы поцелуем, — и в нем вся моя невыплеснутая за последние дни страсть, вся злость, и все слова, которых я так и не смог ей сказать, зато миллион раз прокручивал в голове. Прижимаю ее к себе изо всех сил. Будто пью ее без остатка губами, пытаясь пролезть прямо в душу, узнать о ней через этот поцелуй все, все, что можно узнать и то, что она никому бы не открыла. Будто наполняю ее собой…

Это безумие длится, наверное, вечность. Если бы меня сейчас спросили, на какой планете мы находимся, я бы не ответил. Потому что в этот миг я даже имени собственного не знал. Ничего не знал, кроме жара этих губ, — единственных во всем мире. Таких живых и трепетных, будто в них концентрировалась вся вселенная, весь мир, вся жизнь. Моя — так точно.

Она наконец отстраняется и, тяжело дыша, смотрит на меня своими нереальными, потемневшими глазами. Такой взгляд врать не может, — но я даже боюсь поверить. Потому что, судя по этим, ставшими синими, озерам, для нее этот поцелуй значил не меньше, чем для меня. Но в такое нужно верить очень осторожно, если не хочешь, чтобы потом душу выворачивало от боли.