И если мне нужна Молчанова — придётся попотеть, но сдаваться я не собираюсь.

Швыряю окурок в урну и поднимаюсь на восьмой этаж пешком — последний раз я в спортзале был два дня назад, хотя форму надо поддерживать ежедневно, и это было своеобразное восполнение.

Нехорошее предчувствие посетило меня ещё на пятом этаже, когда кроссовки звучно чвякнули по воде, которая, не прекращаясь, текла вниз по ступенькам с верхних этажей. Учитывая, что такая херь происходит уже третий раз, даже не приходится сомневаться в том, из чьей именно квартиры извергается этот водопад.

Сука.

На шестом и седьмом этажах уже царит беспредельный кавардак, так как воде не хватило стен моей квартиры, и она отправилась наносить ущерб всем соседям, которые жили подо мной. Но на меня никто орать или жаловаться и не думал, потому что и мою квартиру затопило из той, что находится на этаж выше — она пустует и периодически напоминает о себе таким вот дебильным способом, потому что её хозяин — жадное чмо, спускающее деньги на что угодно, но точно не на качественную сантехнику.

Интересно, родители в курсе, что это будет уже третий ремонт за последние восемь месяцев? И, думаю, не последний, потому что заставить этого оленя поставить нормальные вентили не сможет даже спецназ.

Отмыкаю дверь квартиры и попадаю в океанариум; хорошо, что я, наученный горьким опытом, прячу документы на верхней полке шкафа… Устало закатываю глаза и набираю телефон единственного холостого друга.

— Внимательно, — орёт Шастинский, пытаясь перекрыть музыку.

— Где тебя носит?

— А ты уже соскучился? — веселится Лёха.

— Мне щас не до шуток, — хмурюсь. — Мне надо где-то перекантоваться пару недель, так что тащи свою задницу к себе домой, я подъеду.

В трубке слышится какой-то грохот и лязг, и наконец-то музыка стихает.

— Твою берлогу взорвали террористы?

— Хорош петросянить. Едешь — нет?

— Да чё ты как баба на пятом месяце беременности, щас буду.

Приезжаю на целых полчаса раньше друга и снова сканирую взглядом тёмные окна теперь уже его квартиры, надеясь, что он убрал свои «игрушки», которые обычно имеют привычку беспорядочно валяться по всему дому.

Машина Шастинского тормозит в паре сантиметров от моей ноги — выпендрёжник — и ослепляет светом фар.

— Так что случилось? — едва выйдя из салона, спрашивает он.

— Вселенский потоп, — невесело хмыкаю.

— Опять? — округляет Лёха глаза. — Чувак, на твоём месте я бы уже давно показал этому придурку, как прекрасны больничные койки.

— Расслабься, парней тут всё равно нет, — фыркаю.

Лёха смотри на меня с благодарностью, и вот передо мной уже не клоун, а парень, которому всё осточертело. Наверно, меня никогда не перестанет удивлять эта его способность переключатся между эмоциями — будто по щелчку пальцев. Не знаю, сколько надо жить и чего повидать за свой век, чтобы овладеть такой техникой, но Лёха умудрился освоить её всего за год — пока мы снимали его с наркоты и ныкали по реабилитационным центрам. То ли его бесили эти сочувствующие взгляды от нас с парнями, то ли он просто не хотел грузить всех своими проблемами, предпочитая вариться в них в одиночку, но с той самой ночи, как его выписали, никто из парней ни разу не видел его серьёзным — ну, кроме меня. Его манера поведения немного напоминала Полинину — с той лишь разницей, что они использовали разные техники: если Лёха включал функцию идиота, то Молчанова — функцию стервы. И в какой-то степени они оба поступали неправильно, потому один держал всё в себе, заставляя меня гадать, когда же он рванёт, а вторая просто пряталась за своей холодностью, и это тоже не приведёт ни к чему хорошему.

— Я без неё сдохну, — внезапно произносит Шастинский, отвлекая моё внимание на себя.

Хлопаю его рукой по плечу: мы оба в одинаковой заднице.

Вот только мне достаточно просто закинуть Полину на плечо; Лёхе же с Кристиной приходится просчитывать каждый шаг, а он к такому не привык. Да и характер у него не тот, чтобы с хорошими девочками нормально общаться — это всё равно как если бы демон влюбился в ангела, заранее зная, что ему в это всё лучше не соваться.

— Послушай, я пытался разговаривать с Полиной мягко, но иногда это не тот способ достучаться до кого-либо; с некоторыми приходится забыть про благородство ради их же блага.

— Предлагаешь мне взвалить Кристину на плечо? — вскидывает брови Лёха. — Чтобы напомнить ей, через что она прошла, и оттолкнуть от себя?

Качаю головой.

— Клин клином вышибают, как бы дико это ни звучало. Иногда нужен сильный стресс, чтобы заставить человека действовать; может, Кристине будет проще справляться со всей этой хернёй, если она вытащит голову из песка?

— А если я сделаю только хуже?

— Думаешь, есть куда?

Пару минут Шастинский задумчиво изучает грязный снег под ногами, который потихоньку превращался в мерзко чвякающую слякоть.

— Если после такого она мне просто втащит — это будет приемлемая цена за отношения, — кивает он. А после поднимает голову, смотря мне прямо в глаза, и я почувствовал холодок у основания черепа — сейчас я будто в ад заглянул. — Но если она замкнётся в себе окончательно — ты покойник.

Вскидываю бровь.

— Если что, вся ответственность будет целиком на тебе, потому что это будет твой выбор — поступить так, как поступил я.

Друг тяжело вздыхает.

— Хуёво, когда нет одного-единственного правильного решения — тогда не нужно было бы ломать голову над альтернативными путями. Да ещё боясь при этом причинить вред вместо того, чтобы помочь.