Они вошли в лифт.

— В данный момент я чувствую себя старой, как Мафусаил, — мрачно заметила она. — Скорее всего это от голода. После завтрака я буду в полном порядке.

Денисон решил рискнуть.

— Сколько тебе лет, Лин? Я вечно забываю…

— Да, забываешь… Когда мне исполнился двадцать один, ты тоже забыл… или все-таки нет? — в ее голосе неожиданно зазвучала горечь. — Отец, который так поступает… — она замолчала и прикусила губу. — Извини, папа. Мой день рождения будет на следующей неделе.

— Это замечательно, Лин.

В отношениях Мейрика с его дочерью присутствовал скрытый антагонизм, причины которого были Денисону непонятны.

— Как бы то ни было, ты уже выросла из того возраста, когда родителя называют «папой», — сказал он. — Пусть будет просто Гарри, ладно?

Она изумленно взглянула на него и с благодарностью сжала его локоть.

— Спальня — прямо, — сказал Денисон, открыв дверь. — Ванная по коридору налево.

Лин прошла в спальню и поставила на пол свою дорожную сумку.

— Ванная — это для меня, — сказала она. — Пора смыть дорожный грим.

Она раскрыла сумку, вытащила оттуда несколько мелких предметов туалета и исчезла в ванной. Услышав звук льющейся воды, Денисон быстро подошел к телефону.

— Это номер 360, — сказал он. — Если будет письмо или записка для Мейрика, дайте мне знать немедленно.

Он повесил трубку и задумчиво взглянул на дорожную сумку Лин. Из ванной по-прежнему доносился звук льющейся воды. Денисон присел на стоявший тут же стул и заглянул аккуратно в упакованную сумку. Увидев синюю обложку британского паспорта, он вытащил его и перелистал страницы. 21 июля Лин Мейрик исполнялось двадцать два года. Род деятельности определялся как «преподавательская работа».

Денисон положил паспорт на место и извлек книжечку дорожных чеков. Перелистывая ее, он тихо посвистывал: семья Мейриков явно не стеснялась в расходах. Бумажник был набит пластиковыми конвертами с кредитными карточками и фотографиями. У него не было времени для тщательного осмотра: девушка в любой момент могла выйти из ванной.

Сунув бумажник обратно, Денисон открыл молнию на внутреннем кармане сумки. Там лежали ключи от автомобиля и несколько маленьких ключей на кольце с брелком. В ванной все стихло. Денисон закрыл карман и быстро отодвинул сумку. Когда Лин вышла из ванной, он стоял рядом с креслом и снимал пиджак.

— Теперь гораздо лучше, — девушка сняла свою автомобильную куртку и теперь выглядела нарядно в светло-зеленом свитере и тесно облегающих брюках. — Когда здесь начинают подавать завтрак?

Денисон взглянул на часы.

— Не раньше половины седьмого. Может быть, ночной портье сумеет организовать для нас кофе с сэндвичами.

Она нахмурилась и опустилась на край кровати.

— Нет уж, я подожду настоящего завтрака, — она поморгала. — Мне все еще кажется, будто я сижу за рулем.

— Не стоило так утомлять себя.

— В прошлый раз ты говорил совсем другое.

— Да, — неловко отозвался Денисон. Наступила тишина. — Как поживает мать? — спросил он.

— С ней все в порядке, — равнодушно ответила Лин. — Но он — какой же он зануда, Боже мой!

— В каком смысле?

— Ну… он сидит в своем офисе и делает деньги. Да, я знаю, что ты богат, но ты получаешь деньги за то, что делаешь вещи. А он просто делает деньги.

Денисон пришел к выводу, что «он» был Джоном Ховардом Мэдфордом, «крупной шишкой в сити».

— Мэдфорд не такой уж плохой парень, — заметил он.

— Он зануда, — решительно повторила Лин. — И опять-таки: в прошлый раз ты говорил о нем совсем по-другому.

Денисон решил больше не отзываться о ком-либо положительно.

— От кого ты узнала, что я здесь? — спросил он.

— От Эндрюса. Когда он сказал, что ты выехал в Скандинавию, я поняла, что ты будешь либо здесь, либо в Хельсинки, — она внезапно занервничала. — Теперь я уже не уверена, стоило ли мне приезжать.

Денисон осознал, что стоит, глядя на нее сверху вниз. Он сел в кресло, и девушка, словно отвечая на его движение, вытянулась на кровати.

— Почему? — спросил он.

— Ты не можешь спрашивать всерьез, — с горечью сказала она. — Я отлично помню нашу жуткую ссору в позапрошлом году. Когда ты не поздравил меня с днем рождения, я поняла, что ты тоже ничего не забыл. Ты никогда ничего не забываешь.

Денисон вступил на зыбкую почву.

— Два года — большой срок, — примирительно сказал он. Ему приходилось учиться языку политиков — говорить пространно, не имея в виду ничего конкретного.

— Ты изменился, — заметила она. — Ты… ты стал мягче.