— Сядь, Федор Иваныч! — властно проговорил царь. — А ты, Семён, не твори распри за столом с тем, кто хлеб с тобой преломляет.

Симеон почтительно склонил голову, однако на губах у него играла усмешка.

— Про то ведомо тебе, великий государь, — заговорил Мстиславский, глядя в упор на Симеона, — что бились мы до последнего под Кромами, и, кабы не предательство людишек служивых, да Юшки Беззубцева, сына боярского, вероломно в спину нашим полкам ударившего, взяли бы мы Кромы, и самого самозванца в цепях в Москву бы привезли. Однако, всюду измена — и те, коих сегодня преданными слугами почитаешь, завтра переметнуться готовы! И за то, государь, спросу надлежит быть с Симеона Никитича, понеже он сыском ведает!

Ирина насторожилась. Беззубцев, Беззубцев… Где-то она слышала эту фамилию!

— Про предательства ты верно молвил, Федор Иваныч, — процедил Симеон, — самая смута сия чьим-то умыслом черным учинена, на подворьях боярских…

— Или же в подземельях приказа Тайного, где только тебе единому ведомо, что творится… А может, и не токмо тебе?

— Хватит! — раздраженно оборвал их Годунов.

Он выпрямился и Ирина обратила внимание на лихорадочный блеск в его глазах.

— Истинно речет псалмопевец, — проговорил он, — Друзи мои и искреннии мои прямо мне приближишася и сташа! Воздающии ми злая возблагая оболгаху мя, зане гонях благостыню…

Он порывисто схватил кубок, сделал глоток.

— Ныне здесь перед глазами моими грызетесь друг с другом, и клянетесь мне в верности, а сами лишь о своей выгоде печетесь! Местничаете, собачитесь, бороды один другому по волоску повыдирать готовы!

Он тяжело дышал, грудь его ходила ходуном. Царица смотрела на него с тревогой.

— Гришку… Отрепьева, расстригу окаянного, на чьем подворье воспитывали? — несвязно продолжил он. — Романовы, иже мне в верности клялись, сию змею на груди моей согревали! И ныне, чую ведь, вашими трудами самозванец этот силу набирает! Чего же вы хотите, лукавые?!

Разговоры разом смолкли, воцарилась звенящая тишина.

Мстиславский кашлянул.

— Не прав ты, Борис, — проговорил он. — Нет в том вины нашей — за появление самозванца сего с польских панов спрос — они его русским царевичем объявили, и войско дали. А за Гришку поговаривают, будто и не он это вроде, будто видели его при дворе царевича… самозванца, то есть.

— Кем же ему быть тогда? — подал голос доселе молчавший Басманов. — Откуда взялся самозванец сей? Иные сказывают, в Угличе не настоящий царевич убит был…

На этот раз тишина была гробовой. Казалось, вокруг Басманова образовалось мертвое пространство.

— Ты соображаешь, что перед лицом государева мелешь?! — наливаясь вишневым цветом прохрипел Симеон.

— Ты за то не меня к ответу призывай, а Ваську Шуйского! — огрызнулся Басманов. — Кто, как не он в Углич ездил?

— Царевич Димитрий мертв, без сомнений, — степенно проговорил Мстиславский, — И в том Василий Иванович поручился перед царем, патриархом и всем советом боярским. Я вот что думаю, государь, — обратился он к Борису, — надобно привезти Марфу Нагую, пусть объявит во всеуслышание, что мертв сын её, нешто против слова матери, а ныне — честной инокини кто возражать осмелится? Государь?

Годунов словно не слышал его. Глаза его, налившиеся кровью, были устремлены куда-то поверх голов бояр, он вытянул руку, не то указывая на что-то, не то закрываясь от неведомой угрозы.

— Димитрий! — прохрипел он. — Димитрий там!

Взоры всех обратились в сторону, которую смотрел царь, но там лишь замер побелевший от страха виночерпий.

Ирина настороженно вглядывалась в лицо царя. Смутные подозрения, посещавшие ее во время пира начали стремительно укрепляться.

— Великий государь… — поднялся с места Симеон.

Мстиславский перекрестился.

— Нет на мне крови твоей! — закричал Годунов. — Нет, слышишь?! Уходи, убирайся!

Он схватил кубок, расплескав вино, замахнулся им, и закашлялся. Ноги его подкосились, он вцепился руками в стол, кубок с грохотом покатился по полу. Ирина бросилась к нему одновременно с Федором, но они не успели подхватить его — словно надломившись, Годунов грузно осел на пол, опрокинув блюдо и распростерся ничком. Изо рта вытекла струйка крови.

Рефлекс сработал раньше, чем Ирина отдала себе отчет в происходящем.

— Всем отойти! — рявкнула она, наклоняясь над телом и нащупывая пульс на сонной артерии. Есть!

Рывком повернула царя на бок.

Один зрачок смотрел на неё, другой сместился к углу глаза. Лицо иссиня-багровое, шейные вены вздулись. ТЭЛА?

Она обмотала длинным рукавом пальцы и, с трудом разжав челюсти, ввела их в ротовую полость. Что-то есть… Кусок хлебной корки выскочил наружу, на рукаве осталась кровянистая слизь.

Царь шумно выдохнул, левая щека трепыхалась, словно парус.