– Глупо все получилось, - сказал Воронов, когда они с Брайгом сели в машину.

– А я доволен!
– отозвался Брайт.

– Еще бы!
– усмехнулся Воронов.
– Получил свою сотню долларов.

Неожиданно Брайт с такой силой нажал на тормозную педаль, что Воронова чуть было не выбросило из машины.

– Ты что, с ума сошел?
– воскликнул он.

– Послушай, Майкл, - медленно, с несвойственной ему жесткой интонацией произнес Брайт.
– За кого ты меня принимаешь?

Таким тоном Брайт раньше никогда с ним не разговаривал.

– Я сказал тебе, - продолжал Брайт, - что поездка имеет важное значение. Я был прав. Я им доказал, что советский журналист не лгун. Не все так просто, как кажется. А деньги... Эй, мистер!
– приподнявшись с сиденья, крикнул он во весь голос.

Воронов не понял, к кому он обращается. Но сразу же увидел старика, в ярком свете фар пересекавшего дорогу перед машиной. Несмотря на жаркий июльский вечер, на нем были пальто с потертым бархатным воротником и шляпа, давно потерявшая форму. Этот старый немец, очевидно, жил неподалеку и пробирался домой.

– Эй, мистер!
– снова крикнул Брайт. Включив мотор, он одним рывком бросил машину вперед и снова затормозил, на этот раз почти рядом со стариком, испуганно прижавшимся к остаткам стены. Не заглушая двигателя, Брайт тоном приказа обратился к Воронову: - Спроси, кто он такой!

– Да ты и впрямь сошел с ума!

– Не хочешь?
– с необъяснимой злобой сказал Брайт.
– Ладно, обойдусь без тебя.
– Высунувшись из кабины, он громко спросил: - Хей, майн хэрр! Ви альт зи?

Вифиль? Вифиль ярен? Зи, зи! [Эй, господин! Сколько вам лет? Сколько? Сколько лет? Вам, вам! (ломаный нем.)] Немец молчал. Руки его, сжимавшие трость, дрожали.

Дребезжащим, старческим голосом он наконец пролепетал:

– Ахт унд зибцих...

– Что он бормочет?
– обернулся Брайт к Воронову.
– Сколько?

– Семьдесят восемь.

– О'кэй!
– удовлетворенно произнес Брайт.
– Значит, не воевал.

Резким движением расстегнув нагрудный карман своей рубашки, Брайт вытащил пачку денег, перехваченную резинкой.

– Держи!
– крикнул он, обращаясь к немцу по-апглийски.
– Возьми, я сказал.

Растерянный старик молчал.

– Немен!
– снова гаркнул Брайт, на этот раз по-немецки. Еще дальше высунувшись из машины, он протянул руку и сунул деньги старику за отворот пальто. Затем откинулся на спинку сиденья и дал газ.

– Слушай, Чарльз, - не выдержал Воронов.
– Можешь ты объяснить, что все это значит?

– Могу, парень. Только не сейчас.

Ответ Брайта прозвучал задумчиво, почти печально.

Рядом с Вороновым сидел за рулем еще один - как бы третий - Чарли Брайт. Первый был лихой, хвастливый парень очень похожий на тех американских ковбоев, которых Воронов много раз видел когда-то на московских киноэкранах. Второй предстал перед Вороновым в подвале немногословный человек, умеющий быть злым и жестоким. Теперь перед ним был третий Чарли Брайт - тихий задумчивый, охваченный необъяснимой грустью. Этот третий Чарли и машину вел неуверенно и безвольно.

– Мы правильно едем?
– спросил он после долгого молчания.

– Правильно.

– Как ты сказал, кто такой этот Шопенгоор?
– Философ. Философ-пессимист.

– К черту пессимистов!
– словно очнувшись, воскликнул Брайт своим привычным бесшабашным тоном.- Слушай, Майкл-беби, давай переименуем твою улицу. Назовем ее улицей Рузвельта. Нет, лучше авеню Сталина.

Все-таки вы были первыми в этой воине!

– Ты думаешь, названия улиц зависят от нас?
– улыбнулся Воронов.

– Все зависит от нас, парень,- убежденно ответил Брайт.
– Решительно все! Кажется, мы приехали?
– спросил он, притормаживая машину.

Осторожно, чтобы никого не разбудить, Воронов открыл дверь ключом. В передней горел свет. Ложась спать, хозяева позаботились о том, чтобы Воронову не пришлось добираться до своей комнаты в темноте.

Было еще не так поздно - около одиннадцати, но в доме стояла тишина.

Вольф, видимо, рано ложился спать, так как уходил на работу рано утром.

Медленно, чтобы не скрипели ступени, Воронов поднялся к себе.

Он был под впечатлением того, что произошло в "Андерграуннде".

До сегодняшнего вечера Воронову казалось, что все ждут предстоящей Конференции с радостным единодушным нетерпением. Это нетерпеливое ожидание как бы сближало людей разных национальностей и разных взглядов.

Но дело, по-видимому, обстояло сложнее. Еще никто, по крайней мере из журналистов, не знал, какие вопросы будут на Конференции обсуждаться, а борьба вокруг нее - вернее, вокруг подготовки к ней - уже началась. Поездка в "подполье" убедила Воронова в этом.