Американцы сделали движение, чтооы подняться со своих мест, но Сталин остановил их движением руки.

– Мне хотелось бы кое-что высказать, прежде чем мы расстанемся, спокойно сказал он.
– В начале нашей беседы господин Гопкинс сослался на общественное мнение Америки. Я не хочу использовать советское общественное мнение в качестве маскировки и буду говорить от имени Советского правительства и от себя лично. Вы сказали, господин Гопкинс, - пристально глядя на американца и как будто желая проникнуть в самую глубину его души, продолжал Сталин, - что в американских кругах произошло охлаждение к Советскому Союзу. Да, мы это чувствуем Соединенные Штаты не только без всякого предупреждения начали маневрировать с поставками по ленд-лизу.

Вместе с Англией вы односторонне провели акт капитуляции немецких войск в Реймсе без нас. Потребовалась вторая берлинская, капитуляция, чтобы восстановить справедливость. Вы,- делая ударение на этом слове, повторил Сталин - задерживаете значительную часть немецкого торгового флота, на который имеем право и мы. Есть и некоторые другие факты,- он сделал легкое движение рукой - о них мы еще успеем сказать. Таким ооразом, возникает вопрос: нет ли у Соединенных Штатов намерения оказать давление на Советский Союз, вести с ним переговоры под нажимом? В таком случае мне хотелось бы... разрушить эти ваши иллюзии.

– Вы не правы, маршал!
– воскликнул Гарриман.
– Неужели вам не ясно, что, направив в Москву Гарри Гопкинса президент Трумэн не случайно выбрал человека, который не только был близок к покойному президенту, по известен как один из поборников политики сотрудничества с Советским Союзом? Президент Трумэн послал Гопкинса именно потому, что знал: с ним вы будете говорить с той прямотой, которую, как мы все знаем, вы так любите!

Сталин перевел свой взгляд с Гопкинса на Гарримана и поглядел на него внимательными, немигающими глазами.

– Да, - негромко сказал он.
– Я люблю прямоту и откровенность. Потому прошу и вас быть откровенным. Господин Гопкинс утверждает, что причина охлаждения к нам со стороны Соединенных Штатов кроется в проблеме Польши. Но почему это охлаждение произошло, как только Германия была побеждена и вам, американцам, стало казаться, что русские уже больше не нужны?

Хотя Сталин говорил, почти не повышая голоса, но в его словах столь явно прозвучали гнев и горечь, что американцы растерянно молчали.

Наконец Гопкинс сказал:

– Мне больно выслушивать такие подозрения. Поверьте, они необоснованны! Что же касается Польши, то у меня нет никакого права решать эту проблему. Я просто хотел пояснить, что польский вопрос стал для американского общественного мнения как бы символом нашей способности решать те или иные проблемы вместе с Советским Союзом. Сама по себе Польша для нас особой роли не играет. Проблема имеет для нас скорее нравственную сторону, чем политическую.

– Нравственную?
– с нарочитым удивлением переспросил Сталин.
– Что ж, это очень удобная позиция, господин Гопкинс: заслоняться то общественным мнением, то нравственностью. Кто же отныне будет решать, что нравственно, а что нет? Соединенные Штаты? Но ведь невозможно соединить в одном лице функции президента и папы римского.

– Президент Соединенных Штатов никогда не имел подобных намерений, возразил Гопкинс.

– Прошу извинить меня, - с затаенной усмешкой произнес Сталин.
– Я не имел в виду конкретного американского президента. Я просто использовал некий символ. Еще мне хочется сказать, - уже без всякой иронии и даже с оттенком сердечности продолжал Сталин, - что я далек от предположения, будто господин Гопкинс умышленно хочет прятаться за американское общественное мнение. Я знаю, что он честный и откровенный человек.

С этими словами Сталин, опираясь на край стола, стал подниматься.

Встали со своих мест и все остальные.

Гопкинс выходил из комнаты последним. На самом пороге он задержался. Сталин и его переводчик стояли в нескольких шагах от двери.

Гопкинс подошел к Сталину и тихо спросил:

– Неужели здание дружбы, заложенное вами и президентом Рузвельтом, дает серьезную трещину?

– Если это и так, то нашей вины в том нет, - ответил Сталин.

– Я очень болен, господин маршал, - с грустью сказал Гопкинс.
– Для меня нестерпима мысль, что это здание, в фундаменте которого есть и мои камни, становится неустойчивым. Скажите положа руку на сердце: вы считаете возможным, чтобы теперь, когда наступил мир, отношения между нашими странами остались такими же, как и тогда, когда у нас был общий враг?

– Я СЧитаю это не только возможным, но и необходимым, - убежденно ответил Сталин.

– Тогда последний вопрос. Люди не вечны. Вы уверены, что другие... ну, те, что придут после нас, будут придерживаться вашей точки зрения?

– Если говорить о нашей стране, - ответил Сталин, - то да, уверен. Не потому, что это точка зрения моя, а потому, что ее диктует сама жизнь.

– Спасибо, - сказал Гопкинс, - сегодня мне легче будет заснуть. До свидания, до следующей встречи.

Он протянул Сталину руку.