– Давай камеру, Чарли, - сухо сказал он, - скоро прилетит Черчилль...

– Уинни прилетит через час, - ответил Брайт, посмотрев на часы, - а в твоей камере заела перемотка...

Воронов не настолько хорошо знал английский, чтобы понять последние слова Брайта, но жалобная мина, с которой говорил американец, подсказала ему, что аппарат не в порядке.

Он решительно протянул руку. На этот раз Брайт покорно отдал ему камеру.

– Я отщелкал всю пленку, - виновато сказал Брайт.

Всю до конца. А с обратной перемоткой что-то заело.

Воронов попробовал покрутить ручку перемотки, но она намертво заклинилась. Очевидно, перфорация пленки соскочила с зубцов. Автоматическим движением Воронов хотел открыть камеру.

– Стоп!
– неожиданно гаркнул Брайт, выхватывая аппарат из его рук.
– Ты засветишь пленку! У меня вылетят из кармана пятьсот долларов. Ты хороший парень, Майкл, будь им до конца. Рванем сейчас в Берлин. В доме, где я живу, есть фотограф. Немец. Он проявляет мне пленку за блок "Лаки страйк". Через сорок минут мы вернемся, или я на твоих глазах сожру объектив этого проклятого "Спида".
– Он тронул висевшую у него на груди разбитую камеру.

"Какого черта!..
– с раздражением подумал Воронов.
– Ехать с этим растяпой в Берлин - значит наверняка прозевать Черчилля". Но, как старый фотограф-любитель, он понимал, что положение в самом деле безвыходное. Открыть камеру, не засветив отснятой пленки, можно было только в абсолютной темноте. Но и тогда пришлось бы отдать этому неудачнику всю пленку, в том числе и те несколько кадров, которые Воронов все же снял и которые могли ему пригодиться.

– Едем, Майкл, - умоляюще произнес Брайт, - будь союзником до конца!..

"Пропади ты пропадом!" - хотелось сказать Воронову, но он не знал, как перевести это на английский. Кроме того, растяпа Брайт искусно сыграл на союзнических чувствах. Воспользовавшись минутным замешательством Воронова, он уже тянул его к стоянке машин.

– Мой шофер не знает дороги, мы наверняка опоздаем, - бормотал Воронов на ходу.

– Твой шофер пока что может сделать бизнес и подбросить кого-нибудь за доллары или марки. Мы поедем сами...

Все дальнейшее произошло молниеносно. Старшинаводитель уже включил мотор, но Воронов крикнул ему:

– Жди здесь!

Лавируя между машинами, Брайт подбежал к стоявшему в отдалении "виллису". Водителя за рулем не было.

Брайт плюхнулся на сиденье, подвинулся, освобождая место Воронову, и повернул ключ зажигания, который, видимо, оставался в замке. Машина тронулась.

За всю свою жизнь Воронов не испытывал такой сумасшедшей езды. Брайт сидел не прямо или чуть склонившись к рулю, как обычно сидят русские водители, а откинувшись на спинку, чуть ли не развалившись. Покрытые рыжеватым пухом руки его небрежно лежали на рулевом колесе. Всей своей позой он демонстрировал залихватскую беспечность. Только губы были плотно сжаты, а глаза чуть сощурены.

"Виллис" мчался, почти не разбирая дороги, с ходу, как таик во время атаки, врезаясь в груды разбитых камней, подпрыгивая, словно самолет в первые минуты взлета или посадки. При этом Брайт оглушительно сигналил. Люди в военной форме и в гражданской одежде, едва завидев эту взбесившуюся машину, торопливо отбегали в стороны.

Воронову казалось, что прошло несколько минут, а машина уже ворвалась в Берлин и, не сбавляя скорости, мчалась по незнакомым ему улицам.

Резко затормозив чуть ли не на полном ходу, Брайт остановил машину около дома, не тронутого ни бомбами, пи снарядами.

– Приехали!
– сказал он. Это было первое слово, произнесенное им с тех пор, как они сели в машину.
– Четырнадцать минут сюда, - самодовольно продолжал Брайт.
– Десять минут здесь. Четырнадцать обратно. Мы вернемся на двадцать минут .раньше, чем прилетит английский толстяк! О'кэй!

Над одной из дверей дома вттсела небольшая самодельная вывеска. На ней было написано: "Фотография. Ганс Гетцке".

– Я помог этому Гансу восстановить его бизнес. Это ведь наша зона. У вас частный бизнес, кажется, не поощряется, - быстро говорил Брайт. Гетцке обязан мне по гроб жизни.

Пинком ноги он распахнул дверь. Звякнул укрепленный над дверью колокольчик. Брайт, а за ним и Воронов почти вбежали в маленькую полутемную комнату-клетку, к тому же перегороженную прилавком. В противоположной стене виднелась еще одна дверь. Как только звякнул колокольчик, за прилавком появился немолодой худощавый человек в длинном пиджаке, похожем на пальто.

Положив на прилавок обе камеры - разбитую и целую, Брайт обрушил на фотографа поток слов. Он говорил поанглийски, время от времени вставляя немецкие слова.