Действительно ли миллионы людей, подобно мне, двадцатисемилетнему журналисту, вчерашнему фронтовику, жили тогда в состоянии эйфории, вызванной нашей великой Победой? Действительно ли они были уверены, что весь мир понимает, кому он обязан своим спасением?..

Сейчас я, уже пожилой человек, прошедший сквозь годы "холодной войны", видевший, как застывали се ледяные глыбы и какие огромные усилия потребовались для того, чтобы они начали таять, со снисходительной печалью и с тоской по дням, которым уже нет возврата, подобно гегелевской сове, смотрю на молодого человека, стоящего на залитой солнцем улице Бабельсберга. Этот молодой человек с недоумением размышляет о тех явлениях, которые кажутся ему столь дикими в атмосфере обретенного человечеством счастья мирной жизни.

Продолжая думать об еще неизвестных мне "статьях антисоветского характера", которые упоминал в своей телеграмме Лозовский, я пришел к выводу, что должен прочитать их сам. Может быть, таким образом я проникну в тайну Конференции? Ведь редакции западных газет получают информацию не только от своих корреспондентов, но и непосредственно из правительственных кругов Вашингтона и Лондона.

Тут-то меня и осенило: пресс-центр! Там наверняка есть свежие газеты и американские и английские.

Я вынул узкий белый конверт: "С десяти утра до одиннадцати вечера..."

Было двадцать минут десятого. Машину я вызвал к девяти. Очевидно, старшина уже пригнал ее. До Целлеидорфа менее получаса езды. Но где находится этот прессцентр? Никакого адреса в письме не было. Только район:

Целлендорф-Вест. Впрочем, и улицы и номера дома в нынешнем Берлине были понятием условным, - вероятно, поэтому их и не считали нужным указать.

Но я не сомневался, что, оказавшись в Целлендорфе, найду улицу, по которой вез меня вчера Брайт.

...Мою "эмку" я увидел еще издали. Старшина-водитель был человеком не только бывалым - если судить по тому, как ловко и незаметно он выследил Вольфа, - но и точным.

Предупредив его, что едем в Берлин, я поднялся на второй этаж, чтобы узнать, пет ли у Герасимова какихлибо новостей. Сергей Аполлинариевич сказал, что протокольных съемок сегодня пе предвидится.

В половине десятого я выехал из Бабельсберга в Берлин.

– Куда следуем, товарищ майор?
– спросил водитель, когда мы уже подъезжали к Берлину.

– Целлендорф знаешь?

– Бывал. Только редко. Американская зона.

– Ее-то мне и нужно.

– А место какое?

– Сам точно не знаю. Вчера мельком видел этот дом, но улицу не запомнил. Покрутимся по Целлендорфу, может быть, вспомню.

Мой ответ, видимо, не смутил водителя. Он молча кивнул головой.

Мы въехали в Целлендорф. Это была юго-западная часть Берлина. Она резко отличалась от других районов города богатством зелени. Однако следы войны виднелись и на деревьях. Верхушки их были иссечены, листья покрыты белым налетом известки или каменной пыли, многие стволы надломлены.

– Раньше тут богачи жили, - неожиданно разговорился мой молчаливый старшина.
– Нам лекцию читали, где что было. На экскурсию водили... в зоопарк. Страшное дело, товарищ майор! Все звери перебиты. Только один слон жив остался. А слониха лежит убитая. Он стоит над ней и плачет. Ну, может, и не плачет, слез-то не видно, а тоскует. Хоботом по ней елозит и головой качает...

Я слушал его, как говорится, вполуха и все время глядел по сторонам. Брайт показал мне пресс-центр незадолго до того, как поставил свой "виллис" в тупичке, из которого мы направились в подвал. Кажется, возле того дома была вогнута, словно с большой силой вдавлена, металлическая ограда.

Мы уже колесили по Целлендорфу минут тридцать.

Около одного из особняков - над входом в него развевался небольшой звездно-полосатый флаг - я увидел машину американской военной полиции.

– Поставь свою карету за той машиной, - сказал я старшине.

– Да это же полиция, товарищ майор!
– с неприязнью отозвался водитель.

– Знаю. Останови.

В "виллисе", к которому я подошел, сидел, точнее, полулежал, задрав ноги на спинку соседнего сиденья, белобрысый парень-шофер в форме американского не то солдата, не то сержанта. Его пилотка была продета под погончик на плече, кремовая военная рубашка расстегнута почти до пояса.

– Простите, сержант, - сказал я по-английски, - не знаете ли вы, где здесь находится пресс-центр?

– Sure [Конечно (англ.)], - не меняя позы, ответил американец. Поняв, что имеет дело с иностранцем, он все-таки спустил ноги и, сощурившись, спросил: - Ты кто, парень?

Этого нахала хорошо было бы поставить по стоике "смирно"!

– Советский журналист, - миролюбиво ответил я.
– Показать документы?

– Пока ты не напился и не затеял скандала, мне твои документы не нужны, - с добродушной усмешкой ответил сержант. Оглядев меня с явным любопытством, он спросил: - А ты и в самом деле русский?