Они двигались «вместе с ветром» куда глядели глаза и несли ноги, не очень заботясь о том, что на их пути могут встретиться какие-то там шлагбаумы, и плохо веря, что им могут преградить дорогу абстрактные линии на карте, которые странные люди называли вроде бы государственными границами.

Я почувствовал себя так, словно меня подхватил какой-то доброжелательный ураган и мягко, ненавязчиво увлек за собой. Я не сопротивлялся.

Община заночевала, разбив лагерь прямо на газоне в центре столицы. Где-то за час до заката появился полицейский и направился в сторону нашего табора. Зрелище, надо сказать, было любопытным: девчонки ставили шатры из непромокаемой ткани, чистили картошку в бумажный пакет, отдельно вынесли и поставили на самое видное место биоунитаз. Из толпы выделился уже пожилой «юноша» с седыми патлами чуть не до пояса, перехваченными бежевой косынкой. Он протянул руку парню в форме, выслушал что-то, покивал, рассмеялся, похоже, в ответ на какую-то шутку и, хлопнув полицейского по плечу, скрылся в своем шатре. Страж порядка обвел лагерь внимательным взглядом, отметил пакеты и биотуалет, что-то бросил в коробочку коротковолновой рации и рассосался в сумерках, которые уже начинали сгущаться.

Появилась неизменная гитара — какой же лагерь хиппи без своего персонального Вудстока. Пели по-голландски, но этот язык так близок к немецкому, что смысл я уловил…

Когда-нибудь меня позовет что-то светлое,

Туда где из живых никто еще не был.

Небрежно развернет все мечты заветные

И теплой рукой подкинет в небо.

И станет мне легко, и стане празднично.

Забуду я о том, что был мир тесным,

Забуду обо всем, что чего-то значило,

Ведь станет все простым и давно известным.

Увижу с высоты, как планета вертится,

И где-то на пороге чужой весны

Я стану непременно, раз мне так верится

Чистым звуком чьей-то струны.

Много разных слов я когда-то слышал,

Только все слова, как обычно, по боку.

Каждому по вере, и так уж вышло,

Верую лишь в то, что я стану облаком

И будет мне легко, и будет весело.

О чем грустить тому, что легче воздуха?

Стать облаком так просто и так естественно,

Откуда же иначе и взяться облаку?

Красиво, черт. И даже, в каком-то смысле, оптимистично…

Я в это время изо всех сил пытался прикинуться шлангом и делал вид, что внимательно слушаю Мир, которая гадала мне по руке. Кстати, гадание не было ее основной профессией. Я чуть не упал, когда выяснилось, что Мир — программист.

— Смотри, вот линия жизни — она у тебя очень длинная и глубокая. Чем она дальше от большого пальца, тем человек дальше от своих корней, своей семьи. Судя по твоей ладони, ты от своих корней — как Пекин от Сан-Франциско.

Я невольно улыбнулся. Моя мама — учительница младших классов, слава Богу, понятия не имела о том, какая интересная жизнь у ее первенца. Мы виделись редко: две моих сестры со своими детьми, проблемами, мужьями и любовниками полностью поглощали все время, которое оставалось у мамочки от работы, так что обо мне она вспоминала не часто.

— Вот это — линия сердца. Заметная, но никуда не ведет. Вернее, ведет в никуда.

— И что это значит? — заинтересовался я.

— То и значит, — пожала плечами Мир, — ты можешь отдать жизнь за любовь. Но отдать жизнь любимому человеку — никогда.

— Ну, не все так плохо, — попробовал сопротивляться я.

— Почему — плохо? — удивилась Мир, — Это не плохо и не хорошо. Это твоя суть. Прими ее как данность. Во-первых, ничего другого у тебя все равно не будет, а во-вторых, билет, который тебе достался, далеко не самый ужасный.

Ты слушаешь? Или тебе уже все ясно?

— Продолжай, — обреченно кивнул я, переворачиваясь со спины на живот.

— Линия судьбы очень четкая. Судьба у тебя есть. А вот как она пересекает линии ума и сердца… Получается довольно четкий и большой треугольник. И он — не замкнут.

— И что? — пробурчал я, почти убаюканный этим мелодичным голосом.

— Это денежный треугольник. То, что он есть — значит, что деньги у тебя водятся. А то, что не замкнут, означает…

— Что они как водятся, так и выводятся, — послышалось совсем близко. Рядом с нами на расстеленный плед плюхнулась Радуга. Девчонки вдвоем завладели моей многострадальной конечностью и начали что-то на ней выискивать, чертя пальцами, и это заставляло меня вздрагивать от щекотки и тихонько смеяться.

— А сейчас у тебя большие проблемы, — протянула Радуга, словно бы в удивлении, — ты ухитрился нажить себе много врагов.

— Так что же мне делать, милые пифии? — пробормотал я, щурясь на заходящее солнце.

— Никогда не думала, что скажу это, — тихо произнесла Мир, — но у тебя есть только один выход. Ты должен «сменить кожу». Из «жертвы» превратиться в «охотника». Только так ты сможешь выжить.

— К сожалению, девчонки, это вряд ли получится. Я вегетарианец. И пацифист…

Спать мы завалились все втроем: Радуга грела меня слева, Мир — справа. Никто ни о чем так и не спросил.