Шрифт:
И часто в благодушные минуты Сумароков говорил про себя словами из собственной же оды посвященной сыну Екатерины – Павлу:
В небесны круги взводит очи: Премудрости не зрит конца. Он видит малость человека, И в человеке краткость века, А в Боге мудрого творца.От такой жизни очень округлилось лицо у Александра Петровича, глаза заплыли прозрачным слоем жира, и было в них необычайное благодушие и кротость. После бурной жизни, он обрёл желанный покой. У него отросло порядочное брюшко, и по утрам, когда государыни не было в Царском Селе, он и точно спал до полудня, а дни проводил в халате, то за письменным столом, сочиняя новые оды и пьесы, за бумагами и книгами, то в глубоком и мягком кресле в дремотном созерцании мира.
Он подтягивался лишь в дни пребывания Её Величества в Царском Селе – в эти дни могло быть, что ранним утром вдруг заскулит у входной двери государынина левретка, тонкая лапка заскребёт ногтями, пытаясь открыть дверь, и только распахнёт её на обе половинки Сумароков – с утра в кафтане, в камзоле и в свежем парике, чисто бритый, – а там смелою поступью к нему войдёт сама Государыня.
Она в просторном утреннем платье, в чепце, свежая от ходьбы, оживлённая и бодрая.
– Здравствуй, Александра Петровича, – ласково скажет она и сядет в глубокое кресло, услужливою рукой пододвинутое ей лакеями – Ну, как дела? Все сочиняешь?
Государыня пьёт у Сумарокова утренний кофе и перебирает с ним бумаги и старые письма.
Но нет, не приезжает больше Екатерина в Царское Село – зима выдалась страшная, суровая. Две войны ведет Императрица. А с Польшей так и все три. Суетно стало в Петербурге, волнительно. Маршируют полки, царица принимает смотры, пишет письма европейским монархам…
А Сумароков ждёт к себе гостя. Этот гость лет на пятнадцать моложе хозяина. Михаил Матвеевич Херасков – ученик Сумарокова, вице-президент Берг-коллегии в чине статского советника, издатель журнала «Вечера».
Он вошёл в Новиковский кружок вольных каменщиков, а теперь жаждал о многом и главное – о Государыне, хорошенько поговорить с Сумароковым, которого ещё с совместных литературных опытов в светских салонах называл «учителем».
И вот в это прекрасное зимнее утро, когда воздух, казалось, трещит от мороза, разъездные сани проскрипела железными полозьями по снегу перед китайским домом. Сумароков послал навстречу гостю лакея, и сам Михаил Матвеевич, весёлый, оживлённый, чистенький, точно полакированный заграничным лаком, влетел в прихожую, огляделся быстренько перед большим зеркалом в ясеневой жёлтой раме и очутился в пухлых объятиях хозяина.
– Садись, да садись же, братец, экий ты неугомонный. Устал, поди, с дороги.
– Постойте, учитель, дайте осмотреться. Как всё прекрасно тут, как оригинально!.. Ки-тай-ская деревня! Под Петербургом! И сколько уюта, тепла и прелести в ней. И вы!.. Вы всё тот же добрый, спокойный, тот уже уютный, милостивый, радушный учитель… Вот кому от природы дано франкмасоном быть. В вас всё такое… братское! И вы среди искусства… Это… Фрагонар?.. А это?.. Вольтер!.. Какая прелесть!.. Что же, это всё она вам устроила?.. Милостивая царица, перед которой все благоговеют… Мне говорили даже, что вы пишете ей новую оду.
– Да, Миша. Пишу. Долгом жизни моей почитаю прославлять Императрицу!
Сумароков подошёл к столу и раскрыл толстую тетрадь, переплетённую в пёстрый с золотыми блёстками шёлк. Открыл первую страницу. Там была в красивых косых и круглых завитках, как в раме, каллиграфски изображена надпись, вся в хитрых загогулинах. Пониже мелким прямым почерком было написано стихотворение.
– Вот видишь… «Ода Екатерине Великой». А эпиграфом – стихи Вольтера, ей посвящённые, в русском переводе. Фернейский философ послал эти стихи Государыне в 1765 году в ответ на её приглашение в Петербург, на карусель, где девизом Государыни была «пчела» с надписью – «польза».
Херасков нагнулся, принялся вчитываться:
– Весьма неплохо!
…Тогда вы сыщете причину, Любви отъ подданныхъ своихъ. И зрите вы ЕКАТЕРИНУ, Очами согражданъ моих…– Та-ак, – протянул Херасков – А что же дале? О! Учитель! Вся ода ваша в духе тонкой лести!.. Как у старого льстеца Вольтера?.. И всё совершенно искренно? Неужели? Быть того не может!
– Ты что же, Миша? – огорчился Сумароков – Ты думал – продался учитель?.. На старости лет стал в череду придворных льстецов, за тёплый угол и сытый покой отдал правду? Поёт небожительницу?
Херасков задумался. Он сел в глубокое кресло против Сумарокова, протянул руки к изразцовой печи и сказал тихим голосом.
– Учитель, позвольте задать вам несколько вопросов. Я много слышал… Приехал сюда и задумался. Вчера в Эрмитаже. Какой блеск, какая красота! Зимний, Смольный, Аничков дворец, – вся эта сказочная питерская роскошь – это не пыль в глаза, чтобы глаза не видели, чего не надо? Блестящий, изумительный, великолепный занавес, произведение тончайшего искусства, – а за ним грязный сарай, полный мертвечины, гниющих костей и всяческой мерзости. Гроб повапленный. Вы позволите всё сказать, что я подумал?