Гарольду принадлежала белокаменная вилла на Джин-лейн в Саутхэмптоне. Перед домом раскинулась обширная зеленая лужайка, а другая, чуть поменьше, на заднем дворе, простиралась вплоть до самых дюн и пляжа. По субботам и воскресеньям там накрывали ленч с вином и двумя переменами блюд, а еще там был повар и некто по имени Скааден – он смешивал коктейли и незаметно обносил гостей яствами на серебряных подносах. Попасть в это поместье можно было только сквозь чугунные ворота, по обеим сторонам которых красовались вензеля – с одной стороны «Г», а с другой – «У». У Гарольда был и охранник – одет он был как садовник, но при пистолете.

– А ты не опасаешься, что кто-нибудь из твоих приятелей тебя раскусит? – спросила Эллисон. Было это в самом начале лета с Гарольдом, когда Джейни пригласила Эллисон (та снимала комнату в маленьком коттедже в Бриджхэмптоне) погостить к ним на один день.

– Что ты имеешь в виду? – Мысли Джейни в эту минуту были поглощены садовником.

– То, как ты их используешь. Из-за их летних особняков.

– Я феминистка, – ответила Джейни. – Все дело в перераспределении богатства.

Они лежали в шезлонгах у бассейна, и Скааден то и дело подносил им бокалы чая со льдом.

– Кстати, а где Гарольд? – поинтересовалась Эллисон. У нее были серые глаза навыкате.

«Что ты с ее физиономией ни делай, все равно лучше не станет», – подумала Джейни. Она уже давно ждала от Эллисон этого вопроса. Эллисон была профессионалкой по части дружбы с людьми богатыми и знаменитыми: как только отправится к себе, наверняка тут же обзвонит всех знакомых и растреплет, что обедала дома у самого Гарольда Уэйна и что теперь он ее лучший друг. Вообще-то Джейни подозревала, что даже после того, как она порвет с Гарольдом на исходе лета, Эллисон по-прежнему будет набиваться ему в подруги. Станет зазывать его к себе на коктейли, а если встретятся на вечеринках, Эллисон непременно обопрется Гарольду на руку и будет нашептывать ему на ухо анекдоты, пытаясь рассмешить.

– Гарольд сидит на горшке, – ответила Джейни.

Сказано это было самым невинным, нежным голосом. Джейни отлично понимала, что именно этот голос, а не прекрасное лицо и тело, был ее главным секретным оружием. Таким голосом можно было сказать что угодно, и при этом все сходило с рук.

– Он просиживает на горшке по часу всякий раз, прежде чем куда-либо отправиться вечером, а по выходным – по часу утром и еще по часу во второй половине дня. Из-за этого весь день наперекосяк. В прошлый уик-энд мы чуть не опоздали на прием в честь какого-то писателя, а все потому, что Гарольд не мог слезть с горшка.

– И что же он там делает?

Джейни пожала плечами:

– А я откуда знаю? Срет. Читает. Впрочем, я не понимаю, как можно гадить целый час. Я постоянно твержу ему, что это вредно для кишечника.

– Наверное, только там он и может уединиться.

– Да какое там уединение! – ответила Джейни. – Там у него и телефон стоит, и электронная почта есть. – И, взглянув на Эллисон, добавила: – Только об этом никому ни слова, ладно?

Джейни тут же представила, как Эллисон на светских приемах болтает направо и налево о том, как Гарольд просиживает часами в уборной и при этом ведет переговоры по телефону и рассылает и-мэйлы. И от этой мысли ей стало совестно. Ведь что ни говори, а Гарольд ни разу ни словом ни делом не доставил ей ни малейшего огорчения и она даже была немного в него влюблена.

Именно это ее и удивляло. Вначале она никак не могла заставить себя заняться с ним сексом, но после того, как у них это дело состоялось – было это во вторую субботу после Дня поминовения, – Джейни и сама поразилась, что заставило ее ждать так долго. Гарольд в постели оказался истинным командиром. Он говорил Джейни, что она должна делать и какую позу принимать (чуть позже тем же летом он наголо обрил ей лобок и велел загорать нагишом), и к тому же у него оказался огромный пенис.

Инструмент Гарольда имел такие внушительные размеры, что всякий раз тем летом, когда другие женщины подходили к ней с расспросами, действительно ли она встречается с Гарольдом (в основном это происходило в дамских комнатах различных хэмптонских модных ресторанов, которые они то и дело посещали), Джейни, собираясь подкрасить губы, доверительно сообщала им: эта штука у него такая здоровенная, что когда она впервые увидела ее, то сказала Гарольду – он ни за что не сможет задвинуть эдакую колбасину в нее. Затем она вновь возвращалась к подкрашиванию своих раскрытых губ. Может, эти разговоры о мужском достоинстве Гарольда и отдавали слегка вульгарностью, но Джейни казалось, что таким образом она оказывает Гарольду своего рода услугу – ведь после того, как они расстанутся, это поможет ему заводить романы с другими женщинами.

Впрочем, Гарольд, судя по всему, не испытывал ни малейшего беспокойства. Он был для женщин словно Санта-Клаус. Бывшие подруги то и дело звонили ему и предлагали познакомить со своими приятельницами, а Гарольд щедро раздавал советы и посылал всем этим дамам небольшие подарки, чтобы помочь им в их трудную минуту, – кому мобильный телефон, а кому и компьютер, а одной даже оплачивал детский сад для ее внебрачного ребенка. В первый же их с Джейни уик-энд в Хэмптоне он взял ее за руку и отвел к гаражу.

– Я хочу, чтобы этим летом ты почувствовала себя совершенно свободной, – сказал Гарольд. – Я сразу понял, ты – из тех девушек, которым нравится быть свободными.

– Ты прав, – ответила Джейни.

– В противном случае ты уже была бы замужем, – сказал он.

Гарольд открыл боковую дверь в гараж, и они спустились на три ступеньки. Уэйн шел позади, но когда Джейни оказалась внизу, он резко повернул ее к себе лицом, впился поцелуем ей в губы и даже запустил ей в рот свой язык. Джейни это застигло врасплох, и потом она вспоминала, как беспомощно махала руками, словно букашка, которую живьем насадили на иголку. Однако поцелуй этот оказался вовсе не таким плохим.