И вот как-то Джеймс звонит ей по телефону и говорит:

– Эви…

– Эй, братан, – перебивает его Эви, – ты слышал, что я провела ночь с… – И она называет имя того самого важного и серьезного журналиста. – У меня есть шанс получить первое задание. В «Нью-Йорк таймс». По-моему, это просто здорово! Что скажешь?

Эви вечно его подначивает и при этом ведет себя так, словно она нормальная, приличная женщина. (Это все инстинкт отрицания, считает Джеймс.)

– Скоро день рождения Винни, – говорит Джеймс (он сразу переходит к делу и тем самым берет разговор под контроль).

– Я знаю, – отвечает Эви.

– Есть идеи? – спрашивает Джеймс. – Мне хочется купить ей что-нибудь от Барниз. Что-нибудь из драгоценностей.

– Нет, Джимми, – говорит Эви. – Тебе не по карману драгоценности, которые было бы не стыдно подарить.

«Вот поэтому-то тебя все и ненавидят», – думает Джеймс.

– Ну и что ты предлагаешь? – спрашивает он.

– Туфли, – заявляет Эви. – Винни нужна пара сексуальных классных туфель на высоком каблуке.

– Отлично, – отвечает Джеймс, прекрасно понимая, что сексуальные туфли на высоких каблуках Винни уж точно иметь не захочется (да и не нужны они ей). Джеймс соглашается встретиться с Эви в обувном отделе «Блумингдейл». Он вешает телефонную трубку и испытывает страх.

А потом вдруг замечает, что у него стоит.

В день рождения Винни – ей сегодня исполняется тридцать восемь лет – Джеймс Дийк просыпается с чувством страха. Винни Дийк просыпается в депрессии. Нет, особых причин для депрессии вроде бы и нет. Ведь ей удалось весьма успешно реализовать все поставленные в жизни цели: на свою первую работу она устроилась в двадцать два года, первое серьезное задание для престижного журнала она получила в двадцать семь лет, познакомилась с будущим мужем в двадцать восемь, вышла за него замуж в тридцать, добилась репутации серьезной журналистки в тридцать один год, тогда же у них появилась кооперативная квартира, забеременела Винни в тридцать два года, а в тридцать четыре у нее появилась собственная колонка в журнале. Последние недели Винни то и дело перебирала в уме все свои жизненные достижения (причем она понимает, что делала это даже слишком часто, вместо того чтобы обдумывать многое другое, например, идеи для новых статей). И всякий раз думала, как умно она поступила, что не осталась в числе одиноких отчаявшихся женщин (как, например, Эви). Но что-то все же не так…

Винни отказывается это признавать (она вообще отказывается признавать, что в ее жизни что-то может быть не так), но это «что-то», по-видимому, связано с Джеймсом. В последнее время он ее тревожит. (Вообще-то скорее раздражает, но правильнее назвать это состояние тревогой.) Джеймс перестал справляться со своей ролью. Ему уже давно пора бы написать значительный, солидный материал (лучше всего на политическую тему: ведь это проще простого, принимая во внимание специфику политической обстановки), что повысило бы и статус Винни как его жены в журналистском сообществе (ведь не случайно же она решала взять его фамилию). Если бы Джеймс сумел написать важную, значительную книгу, у них бы появился доступ к важным и значительным особам. И они сами стали бы более важными и значительными людьми. Но вместо этого Джеймс продолжает писать все те же статьи, что и раньше. Да еще и мучается над ними. И к тому же что ни день звонит ей на работу и говорит:

– Я больше не могу писать. Я в тупике. Совсем исписался.

– Джеймс, прости меня, – отвечает ему Винни. – У меня тут миллион дел сразу. А сейчас на второй линии – исполнительный директор крупнейшей корпорации. Если ты в тупике, сходи в супермаркет и купи чего-нибудь на ужин. Только убедись, что в продуктах нет жира.

На этих словах она вешает трубку. Все, чего желает Винни, – лишь бы он справился с этим состоянием.

Джеймс глубоко разочарован, и Винни глубоко разочарована, но говорить об этом они не могут.

Когда же Винни делает такую попытку – она как бы невзначай советует Джеймсу (так обычно поступают психиатры: ждут наступления «нужного» момента, когда между ними и пациентом устанавливается некая связь), что, может быть, пора бы приступить к заявке на книгу, он сразу сникает. Включает телевизор и смотрит какое-нибудь идиотское, бессмысленное шоу, вроде «Геркулеса». Иногда у Винни не выдерживают нервы, и она выдергивает вилку телевизора из розетки. Иногда просто издает вопль. Но всякий раз подобные ссоры заканчиваются криками Винни:

– Я что, должна за двоих работать? Работать, да еще и за ребенком ухаживать?

И это при том, что, по сути дела, за ребенком она не ухаживает – все это делает няня, а Винни лишь проводит с ним один час утром и два часа вечером.

– Да еще заниматься нашим продвижением по службе? Или это моя обязанность – добиваться известности для нас обоих?

– Мы и так уже знамениты! – орет в ответ Джеймс (и при этом думает: «Меня от тебя тошнит, и, вообще… зачем я на тебе женился?» – но у него никогда не хватает смелости сказать это вслух, потому что в таком случае Винни скорее всего уйдет от него и об этом узнают все). – Мы уже и так достаточно знамениты, Винни, дальше просто некуда. Что тебе еще от меня надо?

– Я работаю больше тебя, – говорит Винни уже более спокойным тоном; у нее не хватает энергии постоянно орать (однако Джеймс думает иначе: «Вот неуемная, сколько энергии уходит в крик!»).

– Почему бы нам не переехать в Вашингтон?

– Не хочу я переезжать в Вашингтон. Ведь здесь все мои редакторы, – говорит Джеймс, после чего включает вилку телевизора или вытаскивает завалившийся пульт из-под кресла и снова начинает смотреть «Геркулес».

Винни и Джеймс никогда не рассказывают об этих размолвках друзьям. По выходным они уезжают за город, а иногда работают в саду или посещают антикварные магазины (со своими друзьями), набиваются гурьбой в одну машину и мчатся в питомник растений, где покупают цветы или отправляются «порыскать» по западному Коннектикуту – и при этом выглядят как единая команда. Они уважают и даже обожают друг друга как за личные качества, так и за профессионализм, и вообще все они самые лучшие друзья. Даже после злополучного спора с друзьями в один из субботних вечеров (следующим утром они все пришли к заключению, что, наверное, выпили слишком много красного вина – четыре бутылки на восьмерых, – и поклялись, что больше такого не случится) по поводу того, из какого социального класса они вышли и к какому принадлежат сейчас, все остались друзьями. А ведь все могло повернуться иначе. Если классовая принадлежность Винни не вызывала никаких сомнений («Прямо как в учебнике», – заметил Джеймс) – она была родом из богатой ирландской семьи и выросла в поместье в колониальном стиле размером в десять комнат, стоявшем на участке в двадцать акров в Пенсильвании, где ее отец занимал должность судьи, то у Джеймса все обстояло иначе. Его отец владел тремя химчистками на Лонг-Айленде. Такого рода бизнес, несомненно, являлся основанием отнести его к категории «синих воротничков», вот только никто не мог прийти к согласию – а может, он все-таки тянет на «белый воротничок»? Ведь как-никак он владел тремя химчистками.