***

В подсобном помещении, призванном служить артистам для подготовки к выступлениям, было, как обычно, шумно. Бекки наносила третий слой пудры перед потёртым и заляпанным зеркалом, в котором едва могла разглядеть своё отражение. Видно. Слишком видно, что температура держится уже вторые сутки, и чёрт возьми, ей просто некогда лечить лихорадку, бьющую тело всё сильней, и саднящее горло, которое повлияло на выбор сегодняшнего репертуара. Она и так отказалась от запланированных уроков музыки для соседских детей, так как не хотела стать источником заразы. Но в клубе «Полночь» всем было плевать на инфекцию. Сегодня пятница, и Рейна Стоун должна выйти на сцену. Или за дверь — навсегда, чего девушка допустить не могла. Слишком большая ответственность на плечах. Слишком много людей зависят от того, какие чаевые она сегодня принесёт в дом. А потому — третий слой пудры, скрывая румянец, поярче губы, чтобы отвлекали от писка, в который сегодня превратился её обычно приятный для чужих ушей голос.

— Бекки, ну надень ты уже платье пооткровенней! — к ней подошла невысокая черноволосая девушка, ещё чуть задыхаясь от своего танца и поправляющая открытый костюм, демонстрирующий осиную талию, — Или так и будешь пахать за пару центов!

— Лайла, прекрати, — глухо одёрнула она коллегу по несчастью, поправляя повязку с бантом на голове, — Ты же знаешь, это не для меня. Я просто пою.

О, она бы хотела больше внимания, больше чаевых. Но не таким путём. Ребекка единственная из всего основного состава артистов клуба выступала под псевдонимом, каждый вечер молясь, чтобы среди посетителей не было родителей тех детей, что берут у неё уроки днём. Учительница, превращающаяся дважды в неделю в певичку дешёвого кабака — какой ужас, какой позор! Но разве можно иначе, если дома ждут инвалид-отец и бабушка? И никто им не поможет, кроме едва переступившей совершеннолетие девушки, единственное умение которой — нотный стан и худо-бледно звенящий голосок.

— Чейз, твой выход, — в гримёрку мимоходом заглянул хозяин клуба, на всякий случай уточнив, — Уверена насчёт этой песни? Там сегодня и так кисловато. Может, что повеселей?

— Уверена, мистер Мендрейк. Уже иду, — не рассказывать же ему о том, что никакую другую она попросту не вытянет больным горлом?

Видимо, судьба всё же была на стороне Бекки, так как распорядитель тут же переключил внимание на так и стоящую рядом с ней Лайлу:

— Отлично танцевала, детка. Разожгла огонёк в этих ребятах, — он игриво подмигнул, потуже затягивая бабочку на шее.

— Огонь — моя специальность, мистер Мендрейк, — только глухой не уловил бы вызова, вспыхнувшего в глубоких карих глазах.

Мужчина ухмыльнулся и скрылся в темноте коридора, ведущего на сцену — объявлять выступление. Лайла сложила руки на груди, явно недовольная таким поспешным бегством.

— Нет, дорогая, ты видела это? Уверена, ещё чуть-чуть, и он позовёт меня на свидание, или я не Торн!

— А как же Артур? — не удержала любопытства Бекки, внимательно следя за реакцией подруги.

Однако, та нисколько не изменилась в лице, безразлично бросив:

— Господи, Бек! Что может противопоставить владельцу клуба жалкий бармен?

От цинизма заявления у Чейз уши едва не свернулись в трубочку, но пререкаться было некогда. Она уже слышала голос мистера Мендрейка, провозглашающий её выход. Торопливо смахнув несуществующие пылинки с платья, нырнула в коридор, по пути буркнув что-то нечленораздельное вроде «Прости, мне пора». Пусть это и было предельно глупо для девушки, выросшей без матери, а в годы войны оставшейся с престарелой подслеповатой бабушкой, но Бекки верила в настоящие чувства. Что они бывают, как в фильмах или песнях, или глубоко обожаемых книгах. Где-то там, в лучшем мире, где все всегда живы и счастливы.

Не в Клифтоне. Не в городе грехов и разврата. Не в жизни Рейны Стоун, вынужденной под девичьей фамилией давно исчезнувшей матери развлекать пьяную гомонящую публику своим осипшим горлом. Срывая голос ещё больше, на каждой ноте, испытывая всё большую боль от каждой октавы, словно царапающей лёгкие изнутри острыми когтями. Только бы выздороветь к среде, к следующему выступлению. Ещё одного издевательства над собой она не перенесёт. В отчаянном поиске хоть кого-то, за кого может зацепиться взгляд, чтобы не отвлекаться на боль и на жар во всём теле, Бекки всматривалась в публику. Никто даже не смотрел на неё, воспринимая музыку фоновым шумом — она привыкла, но сегодня это было сложней.

В тот миг, когда слова уже начали покидать головку, а колени задрожали от напряжения, грозя тем, что девушка свалится в обморок прямо на сцене, из дальнего угла показалась высокая худощавая фигура в длинном чёрном плаще. Она всегда знала, что где-то там и наблюдает за ней таинственный аноним, неизменно передающий такие нужные чаевые каждую пятницу. Возможно, интуиция, а может, просто ощущала на себе пристальный взгляд. В отличии от многих других, он не был грязным и отталкивающим. Скорее, Бекки чувствовала его интерес, хоть до этого момента ни разу даже не видела лица незнакомца.

И вот, теперь он вышел из неизменной тени, садясь прямо перед ней, в центр зала, на самое заметное место. Словно представился ей, не называя, впрочем, имени. Слова песни лились сами, когда исполнительница старого шлягера поймала взгляд тёмно-зелёных глаз, невероятных в своей проницательности и глубине. Она могла поклясться, что вокруг зрачка видит радужку, сияющую охрой. Жидкое золото в черном омуте, гипнотизирующее и подчиняющее, дающее такой нужный ориентир трясущимся от напряжения голосовым связкам. Незнакомец был дьявольски красив, и это глупо отрицать. Небрежно расстёгнутая на три верхних пуговицы тёмная рубашка, высокий ворот чёрного плаща и очаровательные родинки на скуле — их видно даже отсюда. А волосы вообще казались чем-то волшебным, лёгкие вьющиеся пряди смольного цвета так и манили их коснуться. Бекки не знала, что давно улыбается, беззастенчиво рассматривая своего слушателя. Не заметила, как пропела последние строчки песни и видела лишь руки, громко одаривающие её аплодисментами — вот уж редкость в дешёвом кабаке! Тем более, за такую нудную композицию и такое откровенно халтурное исполнение. Только, очевидно, мужчине в чёрном плаще оно пришлось по душе.