— Поищи ее удостоверение личности! — крикнул я Гомбэю.

— Надо ей сунуть что-нибудь в рот?

— Что надо?

— Что-нибудь, а то она язык проглотит?

— Это миф, — ответил я. — Как свободная любовь или экономика постепенного стимулирования.

— Какого симулирования?

Я отмахнулся. Женщина упала как раз под огромным динамиком на потолке, так что слышно было только музыку.

— Ищи документы! — повторил я.

— Что искать?

— Поищи водительские права или медицинский полис, хоть что-нибудь!

Гомбэй кивнул, упал на колени и начал рыться в ее сумочке от Луи Вюиттона. Служащие зала, две рабочие пчелки, посмотрели на женщину, потом друг на друга; а вокруг рядами сидели безмолвные мужчины, зачарованные блеском металлических шариков. И плевать они хотели на все, кроме игры.

— Это что тут за херня?

Хриплый голос принадлежал менеджеру. Невысокий парень с желтыми от никотина зубами, закатанными рукавами рубашки и неудачным начесом на лысине. Его взгляд метнулся к двум юным коллега м-бездельникам, к женщине в белом платье, потом обежал рассыпанные шарики и наконец остановился на нас с Гомбэем.

— Это что тут за херня? — повторил он. Парнишки-шмели пожали плечами. Гомбэй на секунду бросил рыться в сумочке девушки и крикнул:

— У нее приступ!

— Что у нее?

— Судороги, — пояснил я.

Менеджер кивнул и с подозрением всмотрелся в Гомбэя. Хоть и не по своей воле, тот усмехался, точно для него рыться в сумочках жертв судорог — идеальный способ провести день. Менеджер стрельнул глазами в шмелей. Те торопливо поклонились и с жужжанием разлетелись, а менеджер снова уставился на женщину на полу:

— Мне вызвать «скорую» или как?

Я ткнул пальцем в телефон, который все еще прижимал к уху. Менеджер хрюкнул и вытер пот со лба. Гомбэй бросил попытки найти какой-нибудь документ и встал, сунув руки в карманы плаща. Я хотел было сказать диспетчеру, что мы ничего не нашли, но та уже повесила трубку. Так что я вернул телефон Гомбэю. Мы помолчали.

Первым заговорил менеджер.

— Та еще кадрица, а? — заговорщицки сказал он. — Не считая этой штуки на носу.

Не знаю, что такое кадрица. Я глянул на часы, вспомнив, что слышал краем уха — мол, судороги в среднем длятся пару минут. Толку чуть, я же все равно не знал, когда начался приступ. Мы глядели на девушку в белом платье, а та потихоньку перестала дрожать, мышцы расслабились, и она вытянулась на полу. Она глубоко спала. Безумная музыка заиграла еще громче и быстрее, распухая в крещендо. Я заметил, что Гомбэй и менеджер не просто смотрят, а прямо-таки бессовестно пялятся. Проследив за взглядом Гомбэя, я понял, что псу под хвост все мои усилия сохранить девичью благопристойность. То-то они так вылупились.

Тут в кадр протолкнулись четверо парней в бледно-зеленых униформах — команда «скорой». Они спросили у меня, что произошло, и я рассказал. Их главный заявил, что с девушкой все будет путем, только не надо ее будить. Наверняка через несколько секунд сама проснется. Так что мы не стали ее будить. Я рассматривал ее родинку. Я пытался не смотреть, но куда бы я ни кинул взгляд, глаза все равно возвращались к родинке.

Прошло двадцать минут.

Медики занервничали. Двое со щелчком натянули латексные перчатки и стали проверять у девушки пульс. Двое других исчезли и через несколько секунд вернулись с каталкой, но та оказалась слишком широкой и не пролезала между автоматами патинко. Проползло еще десять минут. Наконец медики решили, что лучше бы отвезти девушку в больницу. Осторожно уложили ее безвольное тело на носилки, привязали вместе с сумочкой и унесли прочь. Выволакивая ее из зала, все четверо протискивались между автоматами, подняв носилки над головой. Мужчины в зеленом, несущие белую фигуру сквозь клубы сигаретного дыма и гул музыки. Точно похоронная процессия из параллельной вселенной.

А игроки в зале так ничего и не заметили. Всё крутили рукоятки, словно так и надо. Когда парни из «скорой» ушли, мы трое — Гомбэй, менеджер и я — переглянулись, потом посмотрели туда, где лежала девушка. Там бесцельно перекатывалось несколько блестящих шариков. Кроме них, остались еще мои ботинки.

— Думаешь, оклемается? — спросил Гомбэй.

— Конечно, — ответил я. — Все будет нормально.

В чем я не был уверен. Я мало что знаю о судорогах, но наверняка девушка должна была проснуться еще до того, как ее унесли. Тут закончилась песня, и на долю секунды зал погрузился в тишину, если не считать металлического шороха автоматов. А потом воздух взорвался очередным синтезаторным смертоубийством. Новая мелодия звучала точь-в-точь как предыдущая, только в этой были «дзинь-дзинь» вместо «бип-бип». Может, в наши дни это считается вообще иным музыкальным жанром.

По-прежнему глядя в пол, менеджер закурил.

— Пошлю-ка я сюда механиков, пусть разгребут этот бардак.

С этими словами он развернулся и потрусил на поиски шмелей.

Буквально через две секунды Гомбэй рухнул на пол и принялся собирать шарики. Сперва я решил, что он помогает менеджеру навести порядок. Но потом заметил, что Гомбэй не складывает шарики в корзинку, а запихивает в карманы потрепанного плаща.

Гомбэй глянул на меня снизу вверх, и, по-моему, в глазах его мелькнула грусть. Отстраненное осознание того, что тырить беглые шарики довольно-таки паскудно. Может, я и ошибся. Гомбэй в ловушке у собственного лица: судя по вечной его гримасе, в мозгу у него бродят исключительно мягкие и приятные мысли.

На всю восточную Японию, плавя все рекорды, обрушилась жара, а в огромном Токио она возрастала, как и все остальное. Промышленные миазмы, выхлопные газы, мили асфальта, поглощающего солнечный свет, воздух из бесчисленных кондиционеров и тепло тел примерно двадцати миллионов людей — все это помогло солнцу стать еще на несколько градусов жарче. По идее начало июля — сезон дождей: стопроцентная влажность и ливни каждый день с вероятностью девяносто процентов. С тех пор как я приехал, влажности хватало, вот только она отказывалась превращаться в дождь. Мои потовые железы восприняли засуху как личный вызов и вовсю старались затопить город собственными силами, когда я вошел в вестибюль отеля «Лазурный».