Шрифт:
А теперь его что-то придавило к земле… практически распластало…
И ладно окраины, которых он себе завоевал. Но что ему делать с Россией? Вон – все вокруг в рот заглядывают и шушукаются о том, что у него дескать план есть и все будет хорошо. А почему хорошо? А потому что он никогда не проигрывает… И куда деваться в такой позиции? На войне было как-то проще. Вот враг. Вот друг. И наше дело правое. А тут? У нашего героя голова шла кругом от мыслей, и навалившейся на него ответственности… Он держался, благо, что запас по клиренсу и прочности у «давно и изрядно протекающей крыши» у него имелся значимый. Но надолго ли его хватит? Да и ошибок ему не простят. Поражения не спустят…
Придя в Москву, Максим занял ключевую позицию – кремль. А точнее большой кремлевский дворец. Да и где ему еще было останавливаться? В гостинице? Корпус и так едва-едва влез в город, совершенно не готовый к такому нашествию. Все-таки не май месяц и людей на улице не оставишь.
Поэтому в это очередное, напряженное утро, Максим Иванович Меншиков сидел в занятом им кабинете, и работал. Рядом находилась Татьяна и дети. Она после их примирения в Константинополе старалась быть постоянно рядом. И детей держать на виду, чтобы постоянно перед его глазами мелькали. Благо, что те сильно не шумели и любили чем-то увлекшись, тихо играть.
– Максим Иванович, – произнес вошедший после стука адъютант, – к вам делегация пришла. Принять просят.
– Делегация?
– Как есть делегация.
– И кто такие? Что им надобно?
– Как бунтари Земский собор разогнали в Петрограде, так они в Москву и подались. Вот теперь к вам пришил. А что надо, мне неведомо. Молчат. Вас просят.
– Не нравится мне все это, – тихо произнесла Татьяна, лицо которой напряглось. На улице действительно было излишне шумно. Явно много людей собралось. Пока дверь адъютант не открыл – она и не замечала.
– Останься с детьми, – произнес Меншиков супруге, вставая и подхватывая лежащий на столе пистолет, с тем, чтобы убрать его в кобуру. Заряженный и взведенный.
– Нет! – Решительно произнесла Татьяна Николаевна, также вставая.
– Что нет?! – Нахмурился Максим. – Это может быть опасно.
– Я… нет мы, пойдем с тобой.
– Вздор!
– Ты думаешь, что нас защитишь, оставляя тут? – Набычившись, спросила она. – Нет! Если с тобой что-то случится, нам тоже не жить.
– Что ты несешь? – Еще сильнее нахмурился наш герой, вперившись упрямым взглядом в переносицу супруги.
– Я пойду с тобой. Я возьму на руки Павла, ты бери Петра. И пошли. Не спорь со мной, пожалуйста. Я чувствую, что так будет правильно. Так нужно.
Поколебавшись несколько секунд, Меншиков сделал несколько шагов и решительно подхватил на руки старшего в двойне.
– Спасибо, – нежно улыбнувшись и поцеловав его в щеку, сказала Татьяна. Подхватила Павла и последовала за супругом.
Вышли на Красное крыльцо и остановились.
Перед ними была толпа человек более чем в тысячу человек. Пару сотен – солдат и офицеров корпуса. Остальные – уважаемые люди в небедной одежде. В отличие от Учредительного собрания 1917 года этот Земский собор практически не имел в своем составе левых. Обостренное противостояние Керенского со своими вчерашними союзниками привело к блокированию им таких кандидатур. Он находил способ отказывать им в регистрации или разворачивал по другим причинам. Главное – не пускал. Поэтому созыв получился либерально-буржуазный с некоторым налетом аристократии. А потому крайне испуганный действиями восставших в Петрограде.
Впереди с какими-то подносами, накрытыми тряпицами стояли самые именитые из делегатов съезда. Среди прочих был и Гучков. Ярый и деятельный бонапартист, он выброшен из Временного правительства Керенским через неделю. Потому, видимо, и выжил. Ибо восставшие не постеснялись и расстреляли всех, кого смогли поймать из числа Временного правительства. Гучков же, как лицо пострадавшее от козней Керенского, отделался легким испугом.
– Максим Иванович, – произнес Александр Иванович, выступив в перед, – в этот грозный для всей России час мы пришли к вам, чтобы просить о великой милости.
– О милости? О какой? – Напрягся Максим.
– Земский собор постановил, что мужской род Императора пресекся, а женщины от семени его либо погибли, либо выйдя замуж перешли в другой род. Великие же князья, претендующие на престол, запятнали себя изменой и предательством, а потому недостойны столь великой чести. Посему, памятуя о славных делах Смуты Великой, мы просим Вас Максим Иванович стать защитником нашего Отечества.
Произнес и махнул рукой. Стоящие рядом люди несколько неуклюже сдернули тряпицы, скрывающие принесенные ими вещи, явив Меншикову Императорские регалии.
– Примите их Максим Иванович и спасите Отечество наше!
Раз. И он опустился на одно колено, приклонив голову.
Два. И ему последовали все остальные делегаты.
Три. И чуть замешкавшись от удивления, им последовали и солдаты с офицерами корпуса.
Максим уставился на Большую Императорскую корону и медленно перевел взгляд на супругу, которая улыбалась. Знала! Знала зараза! Вон какие огоньки в глазах.
– Мой Император, – тихо прошептала она и подмигнула.
Меншиков спустил с рук на ступеньки Петра, передав его материнской заботе и прошел вперед. На одном из подносов лежал скипетр. Он взял его, прислушиваясь к своим ощущениям.