"Может быть, так даже лучше", - подумал он и остановился, ожидая взрыва. От Реального Мира его отделяло пространство в два кирпича - на один шаг. Может, так даже лучше...

На мгновение его ослепило немыслимой яркости светом, и весь мир одну короткую секунду состоял из страшного грома, для которого нет и не будет сравнений и аналогий.

Когда вернулись зрение и слух, Гай оказался невредим и не увидел следов взрыва. Он стоял на заросшей зеленой травой равнине, в двух шагах от намеченной полосатыми гербовыми столбами линии границы, за которой протянулись вспаханная контрольно-следовая полоса, а за ней - шеренга столбов иной полосатой расцветки с другими государственными гербами. В голубом летнем небе безмятежно сияло солнце.

Он услышал, рев мощных моторов и повернул голову на шум. Страшная, непонятная боль пронзила мозг, и последнее, что увидел Гай перед тем, как рухнуть лицом вниз, - показавшиеся из-за холма бронетранспортеры и бегущие к нему люди в мешковатых костюмах противорадиационной защиты и в голубых касках.

12. АРЛЕКИН ПОД ДОЖДЕМ

– Если мне и случалось когда-нибудь о чем-нибудь сожалеть, так это о том, что на вашем месте не смог оказаться я, - признался полковник Ромене.

Гай вежливо, вяло улыбнулся в ответ, не поднимая головы от подушки - не от недостатка сил, просто не хотелось говорить и двигаться.

– Вас ведь наградили посмертно, - продолжал полковник, расхаживая по комнате.
– Вы помните, мы договаривались - будем ждать вас десять дней?

– Помню, - сказал Гай.

– А больше вы ничего не помните?
– спросил полковник Ромене с любопытством, которого он не мог и не хотел скрыть.

– Нет, - сказал Гай.
– Под нами - удобное такое зеленое поле, идеальное место для посадки, вертолет снизился... и все. Когда я открыл глаза, надо мной стояли дозиметристы. Так что вам совершенно незачем завидовать мне, полковник, я все забыл...

– Неужели все, что мы засняли в Круге, не помогло вам вспомнить?

– Нет, - сказал Гай и покосился на подвешенный к потолку над изголовьем кровати экран.
– Я часами смотрел эти фильмы, но хоть бы крохотный обрывочек шевельнулся в памяти...
– Он скомкал незажженную сигарету, и полковник торопливо подал ему другую.
– Хочется биться головой об стену ведь что-то я делал там эти пятнадцать дней, как-то жил, что-то ел, с кем-то встречался...

– Вот именно, - сказал полковник Ромене.
– Мы ведь, знаете ли, исследовали вас скрупулезнее, чем лунный грунт, каждый квадратный миллиметр кожи, и все такое прочее. Вы там ели. И пили. И целовались - в складках кожи губ остались следы вещества, идентифицированного с губной помадой. Да, вы там жили, я уверен, вполне сознательно...
– Он замолчал, глядя с надеждой.
– Не вспомните?

– Нет, - сказал Гай.
– Какое-то странное ощущение - я не знаю, что лучше, вспомнить или не вспоминать... Понимаете?

– Кажется, да... Вы не сердитесь, что я вас впутал в это дело?

– Ну что вы, - сказал Гай.
– С моей головы ведь ни один волос не упал, да наградили вот... Дома все удохнут. Полковник, мне смертельно надоело здесь. Я хочу домой. Только не нужно ваших спецрейсов, хорошо?

– Ну что ж, ничего не поделаешь, - сказал полковник Ромене.
– Я свяжусь с вашим посольством. Мне почему-то кажется, что репортеров вы не хотите видеть, верно?

– Увольте, - сказал Гай.
– Даже если бы пришла блажь встретиться с репортерами, что я могу им сказать? Они и так, наверное, разделали меня на все лады?

– Ого! Я собрал вам на память килограммов двадцать газет. От эсперанто до суахили...

– Спасибо, полковник.

– Не за что. Мне все время кажется, что я виноват перед вами...

Он смущенно улыбнулся, поклонился и вышел, бесшумно притворив за собой белую дверь палаты. Через несколько минут молоденькая медсестра в голубом халате привезла тележку с одеждой Гая.

– Сестричка госпитальная, любовь моя печальная...
– тихо пропел он под нос. Постарался вспомнить, где и когда к нему привязалась эта песенка, но не смог.

Одевался автоматически, медленно. Удивился странному незнакомому значку на лацкане пиджака - черный факел с алым трилистником пламени, - пожал плечами и решил, что это подарок полковника Роменса, поднял пиджак за рукав. Что-то прошелестело и звонко упало на пол. Гай наклонился, протянул руку. Медленно, очень медленно выпрямился.

На его ладони лежал черный крест, а на кресте был распят искусно вырезанный из камня кофейного цвета Сатана с глазами из зеленого самоцвета. Золотая чеканная цепочка была прикреплена к кресту.

Гай стиснул кулак. Он не чувствовал боли, потому что там, за невесомым радужным занавесом беспамятства, были пляшущие огоньки черных свечей и ажурная золотистая музыка на балу в особняке Серого Графа. И гитарный перебор Мертвого Подпоручика. И мертвенно-белый свет ламп в кафе "У сорванных петлиц". Пышные парики Высокого Трибунала. Усталое морщинистое лицо упыря-философа Саввы Иваныча. Барон Суббота, Злой дух гаитянских поверий. И Алена, Алена - усталое и счастливое лицо на белой подушке, карие, серые, синие, зеленые глаза, зыбкие, как миражи, еженощно изменчивые улочки Ирреального Мира, светлые волосы, растрепанные ворвавшимся в окно "роллс-ройса" ветром... Алена.