— Имеете не только права, но и обязанности, — возмутился шофер.

— Иваныч! Хватит бодягу разводить! Вези поскорее, устали все! — послышались отовсюду голоса рыбаков.

— Мама, не надо, я потом посплю, — тихо попросил испуганный мальчик и еще теснее прижался к матери.

Не получив поддержки от рыбаков, шофер раздраженно пробурчал: «Не выпустить бы до самого конца маршрута, может, задумался бы о своем поведении». И сел за баранку. «Такой и автобус в щепки разнесет, лишь бы все по его было, — подумала я. — А на вид культурный, аккуратный, наутюженный». Вспомнила про женщин, которые выставили из трамвая пьяного мужчину, обижавшего жену.

Молодая мама еще некоторое время пыталась разъяснять неприятному соседу моральные аспекты поведения в обществе, но, увидев абсолютное безразличие и нежелание понимать, прекратила бесполезный разговор.

Вдали за деревьями замелькала река. Автобус остановился. Я поблагодарила доброго шофера и спрыгнула на землю.

Пробиралась к реке через парк. Занудные дожди смыли яркие краски осени. Поникли блеклые травы. Тут и там вижу еще не осыпавшиеся лохматые кудели их семян. На одних верхушках стеблей травы пух семян как овечья шерсть на веретене, на других — похож на патлатые светлые волосы. Я играю белыми шапками пуха и незаметно для себя оказываюсь на берегу реки. Здесь неожиданно много отдыхающих. Наверное, потому, что сегодня тепло и сухо. Медленно иду вдоль берега, заросшего ивняком. Слышу, как девочка спрашивает у старушки:

— Бабушка, после революции люди изменились или такими же остались?

— Добрее, открытее стали. Раньше, бывало, если хозяйка знает рецепт какого-либо очень вкусного блюда, ни за что не поделится.

— Что еще хорошего ты приметила? — допытывается внучка.

— Теперь достоинство выше денег ценится.

— У дворян оно тоже на первом месте стояло. Я читала об этом.

— Так то у дворян, у господ, — уклончиво усмехнулась бабушка. — Быть бы твоей маме служанкой при них, а она вот на доктора выучилась.

Другой детский голос перебивает их:

— Бабушка! Что такое старость?

— Это когда стоишь на поляне, усыпанной земляникой, а собрать не можешь, — с некоторой грустинкой смеется бабушка.

— Бабушка! А ты знаешь, почему я люблю мелкие фрукты? Потому, что они специально для меня маленькими выросли. Поняла?

— Поняла, поняла, — торопливо отвечает старушка.

— А если я буду пить сливки, у меня будут зубы белые, сливочные? — опять теребит ее малышка.

— Юлечка, не мешай беседовать с твоей старшей сестричкой, надо быть доброй и воспитанной, как говорит Бог, — назидательно произносит бабуся.

Юля наивно возражает:

— А я не слышала, как Бог это говорил.

И снова пристает:

— Бабушка, почитай! Ты добрая мышка из сказки Андерсена. Твой голос для меня самый любимый! Объясни, как может Дюймовочка летать, если ей подарили мертвые крылышки? Ведь у эльфов были настоящие живые, как у стрекоз?

Старушка, восхищенная вопросом пятилетней внучки, что-то старательно толкует насчет моторчика, который, вероятней всего, укрепляется на платьице и приводит крылышки в движение.

Рядом, сидя на поваленной сосне, беседуют двое пожилых людей.

— ...Я теперь на пенсии, «тыбиком» работаю. Совсем невмоготу стало жить, — жалуется один.

— Как это? — не понимает другой.

— Жена каждый день говорит: «Ты бы сходил в магазин, ты бы квартиру помог убрать...»

— Слюнявые жалобы! Ну, ты, братец, даешь! Загнул выше крыши! Знаешь, как трудно пробиться через толщу равнодушия и безразличия, когда тебе постоянно говорят: «Не канючь, молчи в тряпочку, не суйся, куда не просят... сиди и посапывай в две дырочки». Радуйся, что кому-то еще оказался нужным... У одних в носу свербит, а у других в душе, — ледяным тоном закончил второй старик, тот, что тощий.

В его глазах догорали тусклые холодные искорки недоговоренности. Первый старик присмирел, как не выучивший урок школьник.

— Покантовались здесь и будет. Продрог я что-то. Пойдем потихоньку домой пехом? — примирительно предложил худой и продолжил устало и горько: — Ишачил, рогом упирался, думал сносу мне не будет, а теперь вот совсем квелый стал. Искромсала жизнь... Как годы думы тяжелы. А помнишь, как мальчишкой я футболил по улице булку, а ты возмутился: «С ума сошел! Давай съедим». А я что ответил? Допинаю до угла, потом и съедим». Стыдно было на людях поднять...

Старик совсем остыл и обмяк.

Иду дальше. Молодая грустная женщина сидит в шезлонге. В ее молчаливом взгляде, устремленном вдаль, — глубокое раздумье и обида. Дочка лет пяти вьется вокруг нее.

— Мама, я так переживала, так плакала! Боялась, что с тобой что-нибудь случиться в отпуске. Я так скучала! А ты плакала?

— Нет, — продолжая думать о своем, отвечала женщина, — взрослые не плачут.

— Я же видела, как ты плакала, когда папа на тебя кричал, — широко распахнув большие черные глаза, удивленно заметила малышка. — Мамочка, я знаю, у тебя нервы, но ты не сердись, сразу всех прощай.