А как-то швея мамы Оли приходила с четырехлетней внучкой. Мы в зале обедали, а девочка на кухне была. Вдруг она как закричит! Подскакиваем, а она сидит на полу, круглые бессмысленные глаза замерли на месте. Глядим, а у нее к пальчикам приварились две булавочки с петельками, те которые используют при шитье. Она их в розетку зачем-то засовывала. Еще там же на кухне мокрая газета коснулась розетки, и меня ударило током.

А на полевом стане я выпрямитель потрогала. Он был отключен, а меня все равно здорово тряхнуло, потому что внутри него находился неразряженный конденсатор. Локти долго болели, — скороговоркой перечисляла я результаты своих первых неудачных контактов с новинками цивилизации.

— Громадный у тебя опыт знакомства с электричеством, — покачала головой Ольга Денисовна и пророчески сказала, как предначертала: — Теорию учить надо!

И мы обе зашлись хохотом.

Мне было приятно вот так запросто общаться с учительницей (и одновременно двоюродной тетей по отцу). Я осмелела и спросила:

— А почему Вы только сейчас учитесь в институте? Пожалуйста, не обижайтесь, я не хочу вас обидеть, — предупредила я, заметив ее безмолвный напряженный взгляд.

Ольга Денисовна ответила не сразу. Видно, тщательно оберегала она свое прошлое от бесцеремонных вторжений и нечасто сотрясала свое сердце горькими воспоминаниями.

— В нашей семье было десять детей. Я меньшая. В колхоз отец не пошел, чувствовал, что не прокормимся. А корову отдал. Все равно нас в кулаки записали, потому что дом имели кирпичный. Отец сам его строил. Труженик он великий. Обложили нас огромным кулацким налогом. Пришли сборщики и забрали всю одежду из сундука. Отец без отдыха работали снова заработал на одежду и корову. На следующий год опять все отобрали. Братья мои отцу помогали кирпич соломой выжигать. А как-то раз солома загорелась или кто по злобе, из зависти поджег. Младший брат стал тушить. Обгорел сильно, но выжил. Летом всей семьей в колхоз нанимались на работу. Все постройки из нашего кирпича до сих пор стоят. В армию детей кулаков не брали, но, когда началась война, мои братья пошли добровольцами. Пете шестнадцать тогда было.

— Это вы про дядю Петю, который труды у меня вел? — поняла я.

— О нем, — подтвердила Ольга Денисовна.

— А вы помните, как война началась? — не удержалась я от следующего вопроса.

— Конечно. Вся наша семья уже за столом сидела. Завтракали. Вдруг подбежала соседка с криком: «Война!» Отец побелел сразу. Все затихли. Жутко мне стало от их молчания. Потом... страшно даже вспоминать... Два года в школе не училась. При немцах только начальная школа была. Они считали, что для русского народа достаточно. Мальчиков в Германию угоняли. Староста у нас хороший был, предупреждал, чтобы успели попрятаться. Брат Коля в девушку переодевался. Когда девочек начали забирать, мы к партизанам ушли. Зимой вернулись. Немцы одного партизана в деревне поймали, расстреляли и село подожгли с двух сторон. Скот весь порезали. Нас, детей, на мороз выгнали, а мать заставили печь топить. Мылись они голыми. Мы на чердак забрались, лестницу убрали и дрожим от холода. Тут наши разведчики на лыжах приехали. Ой, как мы радовались! Потом ополченцы в лаптях появились, а следом — регулярные войска. Только успокоились, опять немцы пришли. Окопы пришлось рыть и для своих солдат, и для врагов. Зима выдалась на редкость лютая. Голод небывалый. Жили немыслимо тяжко. Как звери. Только бы выжить. Только бы проснуться утром. Печи бурьяном топили. В тот год нас мешок семечек от смерти спас... Да много чего было. Ты смотри, про кулаков никому... — наклонившись совсем близко к моему лицу, шепнула Ольга Денисовна.

— Понимаю, — кивнула я солидно.

— А после войны о десяти классах речи не могло быть. В педучилище поехала. В общежитии снег на стенах. Если кто уходил, то одеяло сразу хватали другие. В два часа ночи шли очередь занимать, чтобы восемьсот граммов хлеба на день получить. Да еще хозяйственную рачительность проявляли — для родных хлебушка хотелось хоть немного сэкономить. В сорок шестом году страшный голод был... С Украины к нам люди ползли... картофельные очистки, фрукты с земли подбирали... пухли... хоронить не успевали... Все-таки посчастливилось педучилище закончить. Поехала работать по направлению. Школа маленькая. Учителей не хватает. Я отлично училась, и мне позволили сразу в старших классах преподавать. Учила русских и нагайбаков (крещеные татары). Татары быстро русскому языку обучались, но между собой все равно по-своему разговаривали. Я жила со своей подружкой Раей. Темными вечерами сидели с ней в школьной квартире и пели любимые песни из заветных тетрадей-альбомов. Вроде этой: «Далеко, далеко, где кочуют туманы...» Ты знаешь, счастливы были! Потому, что юные. Быстро катились удивительные годы. Каждый день как щелчок. Раз и нет его! Упоительные, влекущие, запредельные мечты, озаренные светлой надеждой и любовью!

У молодых жизненные инстинкты удивительно могучи. Вера в то, что учим детей для прекрасного будущего, придавала сил и поднимала нас в своих глазах... Очень уважали учителей в деревне. Какая бы очередь большая ни была, нас всегда первыми обслуживали. В Сибири я тогда работала. А потом родители домой затребовали. Пришлось послушаться. Я очень не хотела уезжать. И молодой человек не пускал...

Ольга Денисовна медленно наматывала медную проволоку на катушку трансформатора, а мыслями была в далекой Сибири, ставшей ей второй родиной, в которой она оставила частичку своего сердца, но увезла с собой тепло душ благодарных людей суровой земли.

А мне показалось, что после нашего разговора, Ольга Денисовна стала мне как-то ближе, понятней.

МУЗЫКА

С утра таскала уголь в сарай двумя ведрами. Мать увидела из окна и зашумела: «Одним работай! Пупок развяжется». Послушалась. Носила уголь до тех пор, пока пальцы перестали удерживать ведро. И вроде бы недалеко куча от сарая, а руки «развелись». Ничего, за ночь боль стихнет. Не впервой.

Вечером родители отправились на станцию смотреть индийский фильм «Бродяга». Нас не взяли. Фильм «до шестнадцати». Брат пошел к Ленчику, а я лежу на раскладушке, слушаю радио и вспоминаю Лилиного папу. Удивительно располагающий к себе человек! Красиво он вчера рассказывал о музыке ребятам из своего ансамбля русских народных инструментов! Я стояла в школьном буфете за сахаром и сначала задумчиво внимала через открытую дверь класса только звучанию густого мягкого украинского акцента, делающего речь Дмитрия Федоровича обаятельной вне зависимости от содержания. Потом вникла в суть.

— ...Магия цыганского темпераментного пения душу затрагивает потому, что они изначально через сердце пропускают потрясающие фразы. Не поют а плачут. Есть у них грандиозные исполнители, певцы от бога.

— ...А милые сердцу смешные и забавные частушки? Уникальное явление! Они «своей самобытностью, искренностью и залихватской целебностью всегда скрашивали непробудно тяжкую жизнь народа. Отзвуки неизмеримо далекого неведомого прошлого и сейчас властвуют над нашими душами, наполняя их живительной силой, опьяняющей радостью, неисчерпаемым богатством и глубиной интонаций, а еще мудростью. В них заключено высшее проявление народной музыки. Пока такое искусство живет в наших сердцах, с нами ничего плохого не произойдет. Через песни и частушки каждое следущее поколение лучше понимает историю своей страны».