— Он до нее все-таки дотянулся, — упавшим голосом констатировала я. — Колдун как-то смог ею управлять даже здесь, в моем доме!

Тао набросил мне на плечи свой пиджак.

— Подожди здесь, — коротко велел он. — Я схожу за ней.

— Ну уж нет! — возмутилась я, впрыгивая в домашние туфельки и продевая руки в рукава слишком большого пиджака. — Ты здесь ни одной тропы не знаешь!

Но, когда я подняла глаза, Тао уже быстрым шагом удалялся на север. Я выругалась — неизвестно который раз за ночь — и побежала следом.

Домашние туфельки быстро показали свою полную несостоятельность. Мягкая подошва почти не защищала от острых пневматофоров, притаившихся под слоем грязи, матерчатый верх промок и теперь только натирал распаренную кожу. Если бы Тао знал болотные тропы, то давно оторвался бы от меня, а то и сумел нагнать Ламаи; поначалу он явно так и собирался поступить — но пару раз провалился по пояс и чуть не пропахал физиономией полянку дыхательных корней, и теперь, наученный горьким опытом, терпеливо держался вровень со мной.

Мы уходили все дальше от домика и сердца рощи, начав забирать к востоку, и я хмурилась все сильнее с каждым шагом. Мало того, что мы удалялись от мест, которые придавали мне сил — так колдун еще и зачем-то вел Ламаи к самой непролазной части зарослей, куда точно не пробралась бы лодка, а человек вряд ли прошел бы невредимым. Вдобавок грязь под ногами стала совсем жидкой, и о пути певицы приходилось догадываться по косвенным признакам, что еще больше замедляло продвижение.

— А откуда колдун знает все эти тропы? — не выдержал Тао. — Он бывал здесь?

Я мрачно покачала головой, кусая губы.

— Здесь я сама не бывала. Но ведьма с годами начинает чувствовать то место, где живет, как часть себя. Колдун… не знаю, возможно, тоже. Никогда не приходилось иметь с ними дела, — призналась я и поднырнула под ровную дугу ходульного корня.

— Тогда откуда ты про них столько знаешь? — логично поинтересовался Тао, преодолевая тот же корень по верху.

Я пожала плечами, не оборачиваясь. Надломленные ветви и листочки, лишенные кристалликов соли, образовывали узкий коридор, ведущий к заливу, и меня тянуло туда, как магнитом. Тао покорно двигался следом.

— Родителям приходилось, — вздохнула я. — Мама рассказывала о колдуне из Кастл Вейна. Мне было тринадцать, когда его сожгли. Повезло, что в тот же год мы были вынуждены переехать к Мангроув-парку. Меня угораздило выбрать себе самого неудобного фамилиара из всех возможных, и рука не поднялась держать дикую птицу в клетке.

Альциона протяжно и крайне самодовольно свистнула, заложив круг над головой Тао. Ее в свое время переезд обрадовал чрезвычайно. Это не ей предстояло строить дом и спешно доучивать дочь, которой было суждено оставаться в Ньямаранге, пока не войдет в силу нерожденная еще внучка.

Что ж, по крайней мере, отца для нее я, кажется, уже встретила. Тао, взмыленный и перемазанный в грязи, отчего-то выглядел куда интереснее, чем в привычном образе идеально вышколенного слуги из хорошего дома, и я с трудом сдерживалась, чтобы не начать коситься на прилипшую к его телу рубашку.

А он старательно смотрел строго на альциону, ни разу не позволив себе повернуть голову в мою сторону. Уши у него по-прежнему горели, и лоск лучшего вайтонского воспитания, какое только могли дать сыну ньямарангской служанки, окружал его непроницаемым защитным коконом. Непробиваемо.

— Вы ей нравитесь. Альционе, — вздохнула я и умолкла, отвлеченная самым зловещим звуком из всех возможных.

— Чрезвычайно польщен, — пробормотал Тао и тоже прислушался.

Шумели волны. Лениво, неспешно — совсем близко. Пронзенные общим дурным предчувствием, мы с Тао переглянулись и, не сговариваясь, бросились на звук.

Мангры тянули беспокойные ветви и изогнутые ходульные корни, делая продвижение практически невозможным. Деревья первой линии рощи, защищающие более слабых и нежных сородичей от приливной волны, росли почти сплошной стеной — но я видела узкий проход в сплетениях растительности, достаточный, чтобы по нему пробралась хрупкая тонкокостная ньямарангка. Мне было несколько сложнее, а Тао вовсе прорывался следом, с треском обламывая ветви и проваливаясь в ил. Потому к моменту, когда передо мной наконец разомкнулись переплетения причудливо изогнутых стволов и корней, открывая взгляду бескрайний водный простор, камердинер отставал уже на добрый десяток шагов.

А в какой-то сотне метров впереди брела, безвольно свесив голову, тонкая фигурка в белом, будто светящаяся на фоне темного залива. Вода доходила ей до груди, и свободная шелковая комбинация пузырем вздувалась на спине с каждой волной и тотчас опадала, словно парус на неустойчивом ветру.

Ламаи шла прочь от берега, не оборачиваясь и даже не пытаясь выпрямиться. Там, где нормальный человек давно бы уже вытянул шею, спасая лицо от кусачей соленой воды, певица держала голову склоненной, словно ходила во сне.