Он беспрекословно подчинился.

Под потоком воздуха вихри едкой пыли взмыли вверх. Лохмотья паучьих пут величаво качнулись, вытягиваясь, плавно задвигались, гипнотизируя, создавая иллюзию присутствия в мрачном потустороннем мире. Во все стороны разбегались растревоженные сетники. Огромный чердак, однако, не был абсолютно пустым.

Пфальцграфиня осторожно продвигалась, переступая через черепки и осколки чего-то сотлевшего и хрупкого. Никакой рухляди, не считая у далёкой стены, составленных в ряд почерневших коротких и широких досок примерно одного размера, очень похожих на полки платяного шкафа, да два небольших криво стоящих сундука. Казалось странным нахождение на чердаке именно их. Не стулья или столы… Сундуки!

Она направилась к ближайшему, спотыкаясь о выступающие обломки дерева. В какой-то момент, зацепившись и теряя равновесие, падая на колени, выпустила подол платья и почувствовала на локте поддержку сильной руки.

— Спасибо, — благодарно шепнула, оглядываясь на сопровождающего, останавливаясь у покрытого толстым слоем кофра, наклоняясь к его петлям без замков. — Открывайте. — Зачем-то говорила тихо, отступая назад, закрывая нос, готовясь к пыльной атаке.

Воображение рисовало картинки переливающихся всеми цветами радуги несметных сокровищ, от которых лопается обивка сундука. Она выпрямилась, выравнивая дыхание и вытягивая шею.

Внутри ларь оказался на две трети наполнен свитками разных размеров. Посеревшими, но без признаков ветхости. Будто их укладывали только вчера. Откинув несколько десятков трубок в сторону, углубив руку до дна, убедилась, что под ними ничего иного нет.

То же было и во втором кофре, наполненном наполовину. Пошурудив по его дну, ничего интересного не нашла. А так хотела отыскать сокровища. Несметные! Горы которых рисовала буйная фантазия. Прачка что-то искала в сундуках. Документы? Какие и зачем? Задумалась, невидяще уставившись на чердачное окно, почёсывая чешущийся кончик носа, сдерживая чих. Значит, Хельга в замке не впервые. Жила здесь или послал кто-то из прежних владельцев? Схватить её и допросить с пристрастием? Нет, может не сработать. Откажется от всего. Не пойман — не вор. Здесь нужно всё хорошенько обдумать. Чьё это было владение? На вопрос мог ответить только один человек.

Руди отошёл к дощечкам, перебирая их и отставляя в сторону:

— Дубовые. — Донеслось до Наташи. — Ровные и совсем не подпорченные. На ваши полки подошли бы. И делать не нужно. Под их размер стойки поставить.

— Значит, заберём. Зачем добру пропадать… Для этажерки подойдут.

Папирусы тоже хотелось забрать. Все. Стянув шнурок с первого попавшегося, развернула. Неровные скачущие буквы разбегались в стороны. Сразу и не разберёшься. Письмо или деловая бумага? Подсунуть Эрмелинде для прочтения? Или предложить фон Россену ознакомиться? Выбрала наугад четыре, зажимая подмышкой. Из второго сундука, что меньше, прихватила парочку, ощущая разницу качества пергамента. Плотный, как ватман. Раскатав один из них, была настолько шокирована, что так и осталась стоять недвижимо, чувствуя, как по телу рывками пульсирует дрожь, ставя дыбом все волоски на теле.

Такое она не ожидала увидеть…

С пергаментного свитка прямо в её душу смотрел мальчишка лет десяти — двенадцати. Открытые в полуулыбке губы, ямочки на щеках, лукавый прищур светлых глаз. Чёрно-белый портрет выглядел реалистично, словно фотография, отпечатанная на тиснёной бумаге.

Девушка приблизилась к открытому окну, поднимая папирус выше уровня глаз, рассматривая его. Она знала, что грифельные карандаши появились гораздо позже. Где-то в ХVI веке. А до этого рисовали металлическим свинцовым грифелем или штифтом на вощёных табличках из букового дерева, которые грунтовали костяным порошком и иногда обтягивали пергаментом. Возможно, рисунок в её руках тоже выполнен свинцовым штифтом. Потрясающе!

Казалось, что портрет нарисован тонко заточенным чешским карандашом марки «Koh-i-Noor». Равномерная перекрёстная штриховка, наложенные по всем правилам тени, тщательная прорисовка контура, мелких деталей. Господи, да это же гениально! Она взволнованно схватила следующий свиток. Снова рисунок! Механически раскручивала ещё и ещё, бережно сворачивая и откладывая в сторону. Пейзажи, натюрморты, портреты женщин, мужчин, детей. Кони, коты, собаки, птицы. Великолепные рисунки, выполненные, безусловно, талантливым художником. С душой и любовью. Много набросков с изображением мальчишки с густыми светлыми волосами и нависающей на глаза чёлкой, неизменно улыбающегося. «Сколько тебе сейчас лет, парень? — невольно напросился вопрос. — Жив ли ты?»

Погруженная с головой в созерцание шедевров, как будто издалека слышала мужской голос. Обернулась, когда коснулись её плеча:

— Что? — подняла, подёрнутые лёгкой дымкой грусти глаза.

— Я говорю, что с одной стороны заляпано, — Рыжий держал «полку», — но отчистить можно. — Скребнул ногтем по ярким густым мазкам.

Краска? Пфальцграфиня развернула доску в руках Рыжего:

— Это не заляпано, Руди, — уже не удивилась она, — это картина…

Пейзаж, красочный и яркий, поражал мастерством исполнения. Но стиль был другой. Стало понятно, что кто-то из проживающих в замке увлекался живописью.

— У вас есть бечёвка? — Наташа нетерпеливо качнула головой, поправляясь: — Кожаный шнурок. Длинный.

Парень извлёк требуемое из ящика.

Девушка собрала свитки с рисунками, укладывая «поленницей», связывая, собираясь забрать. Словно очнувшись, подошла к доскам у стены, которые перебирал подмастерье.

Портреты… Они пострадали. Местами растрескавшаяся, по-видимому, самодельная краска, разложилась и осыпалась, уступив место вездесущей безликой пыли. Расставила их в ряд. Изображённые мужчины, женщины и дети — представители знати. Тонкие черты лица, надменные взгляды, богатые украшения на тёмной одежде с отлично прорисованными складками. Но рисунки «карандашами» казались значительно лучше.