– Ап-потом?

– А потом, когда останутся одни нули, бомба и отключится, – благодушно разъяснил Родион. – Можете петь и плясать… А пока сидите тихонечко, особо по салону не шастайте, а то еще от лишнего сотрясения сработает… Чао!

Выскочил из автобуса, далеко зашвырнул в лес ключи и припустил к «москвичу», где Соня уже предупредительно распахнула для него дверцу. Развернувшись так, что из-под колес взлетел песок с мелкими камешками, он помчался в сторону Шантарска, хохоча про себя, словно его щекотали.

В коробке не было никакой взрывчатки – только положенный для веса кирпич и старательно укрепленный электронный будильник отечественного производства, который в Шантарске можно купить на каждом углу. Но ограбленный народишко, ручаться можно, все эти полчаса просидит, боясь дохнуть – наверняка все регулярно смотрят импортные боевики, где такие вот коробочки с цифирками взрываются столь смачно, что пламя встает до небес и отрицательных героев разметывает на километр вокруг…

На этот фокус его натолкнуло воспоминание о младшем дедушкином брате, в честь которого Родиона, собственно, и нарекли. Дядя, на вид тишайший старичок самого субтильного облика, во время Второй мировой командовал на Карельском перешейке отрядом диверсантов из «Смерша», посреди необозримых и бескрайних чухонских чащоб игравшим в кошки-мышки с такими же крутыми и несентиментальными финскими лесными спецназовцами – потаенная война без всякой оглядки на Женевские соглашения, с чем обе стороны, не сговариваясь, смирились заранее…

В молодости дядя любил шутить замысловато. И однажды, когда они взяли на шпагу финский гарнизон в поселке с непроизносимым названием, салажонка-часового оставили в живых за то, что задремал на посту и проспал их приближение, но, чтобы не доводить гуманизм до ненужных на войне пределов, перед тем, как уйти, положили ему на голову большую консервную банку со «вторым фронтом» и заверили, что при первом его шевелении «мина» взорвется…

Он мчался недолго – отъехав метров на сто от крутого поворота, резко затормозил, они выскочили и, нырнув в сосняк, припустили меж деревьев. Ярко светило солнце, приятно пахло живительной смолой, жизнь была полна смысла и удовольствий…

На крохотной полянке остановились. Торопливо содрали комбинезоны, оставшись в спортивных шароварах и футболках, побросали в заранее выкопанную ямку и пятнистый камуфляж, и ботинки, и автомат.

– Давай в темпе! – выдохнул Родион, жадно затягиваясь сигаретой.

Соня трудилась, как трудолюбивая белочка, запасающая на зиму кедровые орешки, – лущила бумажники, словно шишки, бросала деньги в пластиковый пакет, а «чешую» отправляла в яму. Пакет распухал на глазах, мелькали серо-зеленые лики американских президентов, бородатых и безбородых, благообразных и не особенно, мелькали бородатые исторические личности в старинных беретах и большеглазые дамы с немецких марок, иероглифы на японских иенах, бог ведает зачем приготовленных для Стамбула – видимо, обменный курс был неплох, отечественные рубли, еще какая-то экзотическая валюта, которую он не успел рассмотреть…

– Мама родная! – выдохнула она, по-детски округлив рот. – Родька, да тут сто-олько…

– Работай, Бонни! – фыркнул он, похлопав боевую подругу значительно ниже талии. – Мы им докажем, что советский интеллигент – самый разбойный в мире… Трамбуй поплотнее, потом разгладим…

Сумку бросили поверх кучи выпотрошенных бумажников. Родион налил сверху бензина из фляжки, швырнул туда же опустошенную фляжку, поджег. Взметнулось прозрачное пламя, почти сразу же заструился тяжелый черный дымок, потянуло горелой тканью и кожей. Он и не рассчитывал, что все превратится в пепел, – бензина мало, скоро потухнет, но высокая температура надежно уничтожит отпечатки пальцев…

– Побежали!

И они вновь кинулись через лес. Подошвы кроссовок были заранее натерты смесью табака с перцем, вдобавок Родион то и дело, выгибая на ходу руку за спину, сыпал на след эту же адскую смесь…

Пробежав метров сто под горку, они с превеликим облегчением увидели среди деревьев на обочине проселочной немощеной дороги родной «форд». Сбросили кроссовки и, насыпав внутрь остатки смеси, закинули обувку в лес. Все было рассчитано до мелочей, каждый шаг трижды продуман с карандашом и картой, со скрупулезным обсуждением…

Кто сказал, что российский интеллигент не способен совершить пресловутое идеальное преступление?!

Родион давил босой ногой на газ, «форд» спятившей кометой несся по захолустным дорогам, иные из которых были скорее широкими тропинками, Соню мотало на лихих поворотах, как куклу, она повизгивала от восторга, обеими руками прижимая к груди пухлый пластиковый пакет с будущим…

Он несся на север – чтобы, отъехав как можно дальше от трассы, вернуться в Шантарск со стороны Манска (где ради вящей скрупулезности легенды они должны были пообедать в придорожном ресторанчике, купить что-нибудь на базаре, а потом объявиться в родном городе усталой и беззаботной, чистейшей перед законом парочкой прелюбодеев). Отлаженный его трудами, как механизм швейцарских часов, «Скорпион» вел себя идеально, глотал километр за километром с едва слышным мурлыканьем, ветер с тугим гуденьем обтекал несущуюся на бешеной скорости машину.

После часовой гонки по окраинным дорогам они достигли более-менее цивилизованных мест – на разбитых шляхах стали попадаться облупленные дорожные указатели, встретился старенький молоковоз. Несомненно, неудачники из автобуса уже подняли тревогу, да и на «москвичок» прибывшая милиция должна была уже наткнуться, но след запутан надежно, местные пинкертоны наверняка станут окаянствовать на улицах Шантарска. А то и не станут – не имея ни малейшей зацепки…

Он остановил машину, оба обулись. Пистолеты Родион уже привычно запихнул в свеженький «казачий каравай», купленный этим утром на Кутеванова, а пакет с деньгами засунули в канистру, с которой он возился вчера часа два, – теперь она легко разнималась на две половинки и для хранения чего-либо жидкого уже не годилась совершенно. При беглом осмотре ничего компрометирующего в машине обнаружить невозможно – а для вдумчивого обыска вряд ли будут основания…