Шрифт:
Ага! Шевеление, сердитый возглас – взлетевшая вверх Сонина рука, отпустившая полновесный удар рукояткой револьвера. Кто-то скрючивается с криком боли, а следующий, силясь спешно умилостивить налетчицу, сует ей бумажник чуть ли не в лицо…
Родион перевел взгляд, уловив странное движение у себя под носом – это спутница толстяка стаскивала через голову массивную золотую цепочку, не отводя застывшего взгляда от черневшего в опасной близости дула пистолета. Родиону стало ее жаль, и он бросил:
– Оставь себе… – но сумочку у нее забрал и, вытряхнув оттуда пачку сложенных пополам купюр, вернул владелице. Толстяк его не беспокоил – сидел с руками на затылке, мало того, старательно зажмурился, должно быть, вспомнив избитую истину: никакая пачка разноцветных бумажек не стоит человеческой жизни…
Поторапливать уже не приходилось – сюрреалистический конвейер, оказавшись однажды запущенным, самостоятельно работал на полную мощность. Временами Родион бросал быстрый взгляд на дорогу – никого…
Сонины движения уже стали отработанно четкими – ни одного лишнего. Бросает очередной бумажник в сумку, легоньким взмахом револьвера заставляет положить руки на затылок, делает шаг вперед, но все равно ее движения представляются удручающе медленными, словно в кошмарном сне…
Родиону вдруг захотелось, чтобы его сейчас видела Лика. Вообще-то, насквозь идиотское побуждение, самое нелепое, какое в этот миг можно испытать, но оно не проходило, мешаясь с приятным осознанием своего превосходства в растекавшийся по жилочкам огненный коктейль. «Какая жизнь! – подумал он отрешенно. – Нет, какая жизнь!» И, спохватившись, постарался придать себе самый грозный вид: показалось на секунду, что лицо стало расплываться в блаженно-идиотской улыбке. Он был на седьмом небе – сражался за свое будущее, лепил его собственными руками, ни перед кем не унижаясь, ни от кого не завися… Исполнился безмерного уважения к себе – смелому рыцарю, господствовавшему над трусливой, потеющей от страха толпой. Зрение и слух обострились, он видел со своего места взмокший лоб крепенькой бабенки через пять рядов от него, слышал чей-то панический шепот:
– Доставай ты быстрее! Выстрелит же…
Вновь мелькнула рука с револьвером – Соня влепила кому-то по лбу рукояткой, стоило очередному клиенту малость замешкаться. Руки с бумажниками замелькали еще быстрее, высовываясь в проход, подрагивая от нетерпения. Соня ускорила шаг, выхватывая добычу, не глядя, швыряя в сумку, она держалась замечательно – очаровательная Бонни, боевая подруга… Родион даже мимолетно умилился, подавив неуместный прилив желания.
Все. Обслужены по высшему классу. Откуда-то с последних кресел все явственнее слышатся истерические всхлипы, но это уже не волнует, дело сделано… Посторонившись, Родион пропустил Соню, с потолстевшей сумкой на плече в темпе рванувшую к «москвичу», рывком за руку выдернул из кресла спутницу толстяка, нашарил подошвой ступеньку, спустился к двери, почувствовав ее лопатками, крикнул водителю:
– Эй, распахнул калитку, хватит спать!
Тот, покосившись хитрым глазом сквозь растопыренные пальцы, моментально «очнулся», повернул нужный рычажок и вновь замер, втянув голову в плечи. Его происходящее касалось меньше всего – уж при нем-то пухлого бумажника с валютой не было, а потому, прекрасно соображал Родион, водила в герои не полезет…
Толстяк открыл глаза и, увидев, что его спутница стоит лицом к лицу с налетчиком, крепко удерживаемая им за руку, вконец ошалевшая от страха, оцепеневшая подобно Лотовой жене, осмелился открыть рот:
– Слушай, отпусти, зачем она тебе…
– Молчать! – бросил Родион. – А ты сядь! На ступеньку сядь, кому говорю…
И отпустил тонкое запястье. Девушка торопливо плюхнулась на грязноватую ступеньку – так, словно мечтала срастись с ней, стать единым целым. По щекам у нее текли слезы, но поздно было жалеть соплячку, не терять же из-за нее время…
Достав из кармана блестящую металлическую коробку, Родион сунул ее девушке на колени, прикрикнул:
– Возьми провода! Соедини концы, живо!
Она боязливо взяла два толстых провода в красной пластиковой изоляции, но сдвинуть оголенные концы, пучки тончайших медных проволочек, не спешила. Уставилась на него заплаканными глазами, прошептала:
– Взорвется…
– Дура, – с ласковым упреком сказал Родион. – Я ж с тобой рядом стою, неужели непонятно? Ну, живенько! – и приблизил к лицу дуло пистолета…
Решилась наконец, соединила проволочки, втянув голову в плечи и зажмурившись. Секунды через три открыла глаза, сообразив, что ничего страшного не произошло, и автобус целехонек, и все до одного живехоньки, жизнь продолжается…
Родион нажал кнопочку на коробке, и в зеленоватом узком окошечке замаячили черные угловатые цифры: 0:30 – а дальше еще две, поменьше, они мелькали, отсчитывая обратный ход времени с тупой электронной старательностью.
– Вот так и держи провод очки, – сказал он, повысив голос – к сведению и всех остальных. – Разъединишь до того, как пройдет полчаса и все обнулится – рванет так, что от вас всех и пыли не останется… Усекла?
Она отчаянно закивала, таращась на него сквозь слезы, рискнула спросить: