– Моя боль. Мой страх. И единственное, что возбуждает меня так же сильно, как моя боль и мой страх, - это чужие боль и страх. Я не знал слова свитч до тех пор, пока четыре года назад не нашел клуб в Париже. Вот кто я. Свитч.

– Я думала, ты занимался БДСМ еще будучи подростком.

– Я занимался БДСМ еще до того, как услышал это слово. Мы не знали, чем занимались, или почему это делали. Мы только знали, что это было то, что нам нужно.

– Мы? Мы это ты и Отец Реснички?

– Когда мы были вместе он не был Отцом Реснички. Он был таким же студентом, как и я. В первый раз, когда мы были вместе, он был студентом, - поправил Кингсли.
– Второй раз он был учителем - Мистером Реснички.

– Так это и был тот учитель, которого ты соблазнил?

– Да, - ответил с гордостью Кингсли. Он знал, что Сорен никогда бы не стал его преследовать, если бы Кингсли не стал преследовать Сорена первым.

– Он причинял тебе такую боль?
– Она прикоснулась к его синякам на груди и плече.

– Он причинил мне гораздо большую боль, вот почему я любил его больше, чем кого-либо.

– Он делал больнее, чем это?
– спросила она слегка испуганно.
– Буду честна, прямо сейчас я борюсь со своими враждующими чувствами обжигающей ненависти к Сорену и абсолютным восхищением им.

– Добро пожаловать в клуб. Но не надо ненавидеть его за то, что он избил меня. Я хотел этого. И в нашей школе было еще пятьдесят мальчиков, и все они его боялись. Он был выше их, сильнее их, умнее и держал их всех в ежовых рукавицах. И он не прикасался ни к одному из них.

– Тогда почему ты?

– Они боялись его. Некоторые из них, возможно, ненавидели его, но, скорее всего, это была ревность, а не ненависть. Я их не виню. Я не испытывал к нему ненависти. Я хотел его, и сказал ему об этом, - без стыда признался Кингсли.
– Я смотрел на него, преследовал его, сидел с ним, без приглашения, в библиотеке, пока он пытался делать домашнее задание. Я даже поцеловал его. Тоже без приглашения.

– Ты - дьявол. Он ответил на поцелуй?

– Он толкнул меня на кровать и так сильно прижал к себе, что я услышал, как что-то щелкнуло в моем запястье. И как только он ушел, оставив меня в боли, я начал мастурбировать. Даже это не остановило меня.

– То, что тебе чуть не сломали запястье, возбудило тебя?

Кингсли сделал глубокий вдох.

– Это не только возбудило меня, это возбудило меня больше, чем что-либо когда-либо в моей жизни.

– Тебе было шестнадцать.

– К тому времени я уже несколько лет занимался сексом.

– Вот черт, французы рано начинают.

– Недостаточно рано. Все мои любовники были на пару лет старше. Но ничто не подготовило меня к нему.

– Он был твоим первым парнем?

– Первым человеком, который причинял боль во время секса, тоже.
– Кингсли прижал ладонь к центру спины Сэм и бездумно принялся гладить вверх и вниз.
– Он - причина, из-за которой я хочу построить свое королевство. Он - причина, из-за которой я должен это сделать.

– О, расскажи мне.
– Сэм еще ближе пододвинулась к нему. Прижалась? Теперь они прижимались друг к другу?

– Ты действительно хочешь послушать о сексуально-девиантных эскападах двух подростков в католической школе-интернате?

– Ты заполучил меня на «сексуально-девиантных». И эскападах. И подростках в католической школе-интернате. Все сразу.

Кингсли открыл рот, чтобы продолжить, рассказать историю, но слова не шли с языка.

– Кингсли?

– Прости, - ответил он.
– Это... Сильные воспоминания.

– Понимаю, - ответила Сэм. Кончиком пальца она обвела круги вокруг одного из его уродливых синяков.
– Я любил кое-кого, когда была подростком. От нее пахло яблоками. Это был ее шампунь, ничего мистического, но я думаю о ней каждый раз, когда чувствую запах яблок. Я даже могу кончить, поедая яблоко.

– Сорен... от него пахнет зимой. Ты это замечала?

Сэм покачала головой.

– Я еще не подобралась к нему настолько близко. Он заставляет меня нервничать.

– Знаешь, когда впервые становится холодно, пронзительно холодно, и воздух становится леденящим? Обжигающим? И мир пахнет чистотой и невинностью? Вот как он пахнет.

– Когда-нибудь я его обнюхаю.

– Стоит, - ответил Кингсли, хотя и почти сожалел о том, что рассказал Сэм сейчас. Знать запах чьей-то обнаженной кожи - значит знать этого человека в самые интимные, животные моменты.
– Я вдыхал его, когда мы были в одной постели. Это сводило его с ума. И если бы он поймал меня за этим, то ущипнул бы за нос и зажал его. Ублюдок.

Сэм приподнялась и улыбнулась ему. Она ущипнула его за нос и зажала.

– Ты влюблен в него, не так ли? Все еще влюблен в него?

Кингсли кивнул. Она отпустила его нос.

– Понимаю. Продолжай.

Кингсли сморщил нос. У Сэм была крепкая хватка.

– Ты должна кое-что знать о Сорене, - начал Кинсли.
– У него было плохое детство.

– Разве не у нас всех оно плохое?

– У меня - нет, - ответил Кингсли.
– У меня было прекрасное детство. Родители были влюблены друг в друга, и они обожали меня и сестру. Нет лучшего города, чем Париж, в котором можно вырасти. Город Света? Город Любви? Со мной не произошло ничего плохого. Пока все плохое все-таки произошло со мной. Родители умерли, и меня отправили жить к бабушке с дедушкой в Мэн. Было плохо. Я ненавидел школу. Я не сходил с ума благодаря тому, что переспал с как можно большим количеством девушек.