– Безопасно.

Она повернулась.

– Кингсли, ты не застегнул рубашку, я вижу твою грудь. Ты солгал, и теперь я на грани обморока.

– Подойди, - приказал он. Она посмотрела направо, затем налево в поисках ловушки. Возможно, нанять Сэм было ошибкой. Все, о чем он мог думать прямо сейчас, это как затащить ее в постель и увидеть, какое тело скрывалось под мужской одеждой.

Он взял ее за запястье, поднял ее руку и положил на шрам на своей груди.

– Тебе повезло, что ты жив. Поэтому ты морщился в кабинете?
– Она аккуратно прижала ладонь к шраму.

– Рубцовая ткань плотная. Она болит, когда я пытаюсь сделать глубокий вдох.

– Знаешь, ты должен прислушиваться к своему телу. Боль - это сигнал тревоги. Она говорит: «обрати на меня внимание».

– Обещаю, я обращу на нее внимание. Больше она не становится.

– Я знаю, что тебе нужно. В Мидтауне есть дама, которая делает потрясающий лечебный массаж.

– Мне не нужен массаж.

– Я могу узнать, делает ли она его со «счастливым концом».

– Может, мне и нужен массаж.

– Так и думала. Я запишу тебя на прием. Она хорошо разбирается в хирургических шрамах и других ранах.

– Откуда ты столько знаешь о шрамах?
– спросил он, удивленный ее дерзостью, нежели знаниями. Никто, кроме Серена, не осмеливался бросить ему вызов. Ему это нравилось.

Она убрала руку.

– Ты не единственный тут со шрамами, - ответила она.

– Покажи свои шрамы.
– Он сказал «шрамы», но имел в виду «тело».

– Мои шрамы? Мои шрамы...
– Зазвонил телефон. Сэм широко улыбнулась.
– Я отвечу.

– Это моя частная линия. Ты не должна отвечать на мои личные звонки, - ответил он.

– Частная линия - единственная, на которую я хочу отвечать сам.

Она запрыгнула на его кровать и поползла по красным простыням. Широким жестом она взяла трубку, прижала к уху и перекатилась на спину.

– Кровать Кингсли Эджа, Сэм у телефона.

С телефоном у уха и ногами, игриво болтающимися в воздухе, она выглядела почти как подросток. Кингсли сделал глубокий успокаивающий вдох. Лесбиянка, напомнил он себе.

– Я проверю, тут ли он, - ответила она.
– Подождите, пожалуйста.

Она положила трубку на прикроватную тумбочку, подняла покрывало и засунула голову между простыней.

– Кинг? Ты тут?

– Кто это?
– прошептал он.

– Он говорит, что он твой отец, - ответила она сценическим шепотом.
– Но этого не может быть, потому как ты сказал, что твоей отец умер.

– Он сказал, что он мой отец или Отец?

Сэм посмотрела на него.

– Я спрошу.
– Она снова схватила трубку.
– Вы отец или отец Кингсли? Отец Кингсли мертв, а Кингсли нет дома для призраков. И если вы призрак, то как призрак Гамлета или призрак из «Охотников за приведениями»?

Кингсли усмехнулся. Он не должен так веселиться со своей секретаршей. Он никогда не веселился с другим секретаршами. Он просто трахал их.

– Вы не отец Кингсли, вы Отец. О, значит вы тот священник, о котором мне рассказывал Кинг. Эй, а можете объяснить мне пресуществление двадцатью пятью словами или меньше?

Она прижала плечом телефон к подбородку и вытянула две руки вверх. Она загибала пальцы. Кингсли насчитал двадцать один.

– Вау, - ответила она несколькими секундами позже.
– А вы хорош.

– Дай мне.
– Он забрал трубку у Сэм.
– Чего ты хочешь?
– спросил он у Сорена на французском. По какому бы поводу Сорен ни звонил, он не хотел, чтобы Сэм была свидетелем.

– Это твое первое из четырнадцати ночных напоминаний не заниматься сексом с кем-либо, пока не получишь результаты анализов, - ответил Сорен, так же на французском.

– Иди трахай свою пятнатдцатилетку.

– Ее день рождения был в марте. Теперь ей шестнадцать.

– Я кладу трубку.

– Мне нравится новая секретарша, - заметил Сорен.
– Оставь ее.

Кингсли повесил трубку.

– Ну, это было грубо, - заметила Сэм.

– Я положил трубку, потому что он это заслужил.

– Нет, я имею в виду, что невежливо разговаривать с ним по-французски. Я ничего не поняла.

– Он сказал, что ты ему нравишься, - ответил Кингсли. Глаза Сэм засверкали, как у ребенка в рождественское утро.

– Тогда он мне нравится. Никогда не встречала священника извращенца. У него приятный голос. Строгий, но успокаивающий. Я хочу называть его «сэр», и приносить ему чай с оладьями, и слушать, как он читает мне «Хоббита».