Сердце Валентины отчаянно забилось.

– Да. Потому что я ждала ребенка, Александр.

Александр отнял руку и, побледнев, неловко встал.

– И я был этим ребенком, правда? Старый Джемми, который продает газеты около театра, всегда называет Видала моим па. Сначала я не обращал на это внимания. Но сегодня, просматривая фотографии, почему-то все понял.

По-видимому, он был окончательно сбит с толку, сконфужен и едва не плакал.

Валентина отодвинула стул и подошла к сыну, вспомнив в эту минуту о девочке, безудержно рыдавшей по матери, которая ее бросила.

– Видал ничего не знал о тебе, Александр, пока не погиб Паулос. Он увидел тебя впервые, когда мы вернулись в Америку. Хотел, чтобы я тебе сказала. Поэтому я и взяла тебя с собой в Новый Орлеан, собираясь все объяснить. Но там с тобой случилась беда, а потом доктора предупредили, что тебя нельзя расстраивать.

– Я не понимаю! – страстно воскликнул Александр. – Почему же ты вышла за отца? Он знал? Ты ему сказала?

– Знал. Но он любил меня и хотел защитить. И тебя любил. И всегда считал своим сыном. Паулос был необыкновенным человеком, Александр. Я тоже очень его любила.

Лицо Александра немного порозовело.

– Тебе следовало сказать мне, когда я вернулся из больницы. Я бы понял.

– Поверь, милый, я так и собиралась сделать, но доктора запретили волновать тебя, пока анализы не будут хорошими.

Мальчик упрямо тряхнул головой и с вызовом объявил:

– Я всегда гордился тем, что Паулос Хайретис – мой отец, и всегда буду гордиться. И ни за что не поменяю фамилии.

– Никто и не требует этого от тебя, дорогой, – всхлипнула она, сжимая руку сына.

За эти минуты Александр стал намного старше. Глядя на нее каким-то странным взглядом, он признался:

– Я не обижаюсь, мама, честное слово. И не злюсь. Я даже рад, что узнал. – И, внезапно улыбнувшись, добавил: – По крайней мере теперь я понимаю, почему у меня нет слуха!

Валентина с облегчением рассмеялась и крепко обняла сына. Все будет хорошо. Он не разлюбил ее. И не думает о ней плохо. Александр оказался способен понять и простить мать. Их любовь никогда не погаснет.

Видал все еще был в театре. Она ступила в полутемный зал и подошла к сцене, где он расссматривал декорации для второго акта.

– Я сказала ему, – тихо шепнула она.

Он резко повернулся. Валентина никогда прежде не видела у него такого просветленного, сияющего лица. Она обняла Видала и положила голову ему на грудь.

– Он уже догадывался, Видал. И сначала был расстроен и сбит с толку.

– Черт, – выругался Видал, и глаза его потемнели. – Может, мне пойти к нему и все объяснить?

Валентина покачала головой.

– Не стоит. У вас впереди еще много времени. Мне кажется, сейчас ему надо побыть одному.

Видал прижал ее к себе.

– Ты сказала, что мы собираемся пожениться?

– Да, – улыбнулась Валентина. – Он очень обрадовался, Видал.

– И ты больше не хочешь ждать? – хриплым от нахлынувшей нежности голосом допытывался Видал.

– Ни дня.

Зубы Видала сверкнули в ослепительной улыбке, на миг лишившей Валентину дара речи.

– Значит, мы поженимся как можно скорее. Через неделю.

– Но это вечер премьеры!

– Тогда через неделю, считая с завтрашнего числа, – весело предложил он.

Валентина прослезилась от радости.

– День Святого Иосифа!

– Это какой-то особый праздник для тебя? – удивился Видал, проводя кончиком пальца по ее щеке.

– О да! Я связывала с ним все надежды, когда была маленькой. Именно в этот день я понимала, что смогу все. В этот день в Сан-Хуан-Капистрано возвращались ласточки.

– Ты там жила? – с любопытством спросил Видал.

Валентина кивнула. Перед ней неожиданно ясно предстали в эту минуту белые стены монастыря-тюрьмы. Резкий невыветривающийся запах карболового мыла… Шорох тяжелых монашеских одеяний по изразцовому полу. Она вновь вспомнила неукротимое стремление быть свободной, как ласточки, нырявшие вниз и взмывавшие вверх с такой безупречной грацией, что девочке хотелось плакать.

– Расскажи, – нежно попросил он.

Валентина прильнула к нему, и в тишине пустого театра впервые прозвучала невеселая история об одиноком детстве. И о ласточках, год за годом вселявших в ее сердце надежду.