Валентина вцепилась в руку Видала. Все страдания позади. Они снова вместе. Остальное не важно.

– Приехали, – задыхаясь, шепнула она.

Видал заглушил мотор. Она не стала дожидаться, пока он обойдет кругом и откроет ей дверцу. Видал стиснул ее пальцы, и они, смеясь, взбежали по лестнице, захлопнули за собой дверь и едва ли не на пороге начали нетерпеливо сбрасывать с себя одежду.

Их соитие в гардеробной было поспешным и бурным, взрывом годами копившихся эмоций, удовлетворением жестокого голодного желания. Даже сейчас они все еще не насытились друг другом. Оба не могли больше ждать. Ни нежных слов. Ни ласк. Ни любовных игр.

– О пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!!! – молила она, разрывая ногтями бронзовую кожу его спины.

Тяжелое тело придавило ее, добровольную узницу, к постели. Он не просто брал ее, он врывался, владел, захватывал и опустошал. Поглощал, словно изголодавшийся – хлеб. Вонзался в нее, как стрела в самый центр мишени, и она в порыве страсти вцепилась зубами ему в плечо, выгибаясь в экстазе, стремясь вобрать его в себя еще глубже. Прошлое, настоящее и будущее слились воедино, и во всем мире остался лишь Видал, Видал и Видал!

Потом они снова сплетались в объятиях, на этот раз нежно и бережно и с такой любовью, что Видалу казалось, будто сердце у него вот-вот разорвется. Окружающее исчезло. Они снова вместе. Тела словно сплавлялись в единое существо, и души сочетались в божественном союзе. Наслаждение было так велико, что Валентина почти лишилась чувств и беспомощно цеплялась за Видала, слизывая с его шеи ручейки пота и снова и снова поражаясь, как она могла жить без этого человека.

– Утром я уезжаю, – сказал Видал, отодвигаясь. Валентине показалось, что она ослышалась, но кровь тут же заледенела, а сердце, казалось, перестало биться.

– Почему?

Он прислонился головой к спинке кровати, прижал Валентину и положил ее голову себе на грудь. Чувствуя щекой знакомую упругость мышц и жар, исходивший от обнаженного тела, она немного успокоилась.

– Сказать Кариане, что все кончено. Что я хочу жениться на другой, – пояснил он негромко, но с такой уверенностью, что на миг ее страхи улеглись.

– Она все еще… больна? – выдохнула Валентина, чувствуя, как его пальцы ласкают волосы, затылок, шею.

– Кариана никогда не поправится, – мягко ответил Видал. – Но за последние годы она немного успокоилась. Хейзл следит за ней. Мой развод ничего не изменит. Сомневаюсь, что она вообще замечает мое существование.

В его голосе звучала легкая грусть, но не было боли. Все раны давно зажили. Кариана будет жить по-прежнему. У Видала достаточно средств, чтобы защитить ее от окружающего мира. Но больше он не может жертвовать собой ради нее.

Видал осторожно коснулся лица Валентины.

– Теперь ты мне расскажешь… о Паулосе?

Валентина кивнула. Она часто говорила о Паулосе с Лейлой, но никогда и ни с кем – о той ужасной ночи, когда он погиб. Даже с Эванджелиной. Теперь же она открыла Вида-лу все. Объяснила, каким он был прекрасным мужем, добрым и мягким человеком. Призналась, что, путешествуя с ним по всей Европе, счастливее всего была на маленькой белоснежной вилле на берегах Крита. Рассказала о внезапно налетевшем шторме, погубившем Паулоса. О том, как слишком долго ждала, чтобы понять всю глубину своей любви к нему. Как хотела поклясться, что он для нее всегда был главным, а не тем, кого она выбрала за неимением лучшего.

Видал не произнес ни слова. Ему за многое нужно было благодарить погибшего Паулоса Хайретиса, и сознание этого вытеснило ревность. Он заметил на столике номера снимок Паулоса в серебряной рамке и предположил, что Валентина никогда не расстанется с фотографией. И хотя Видал не был знаком с Паулосом, все же чувствовал, что всегда будет относиться к нему как к другу.

Они заснули, так и не разомкнув объятий, и проснулись с ощущением покоя, который, как думали раньше, навеки для них потерян. И только в одиннадцать часов оба вспомнили наконец о завтраке и газетах.

– О Господи! – охнула Валентина, вскакивая и думая о том, что порозовевшие грудь и плечи обнажены. – Рецензии! Что, если они ужасны?! Что, если критики вовсе не думали аплодировать и посчитали постановку отвратительной?!

В ее голосе звучала такая неподдельная тревога, что Видал рассмеялся.

– Свари кофе, – велел он. – Я пойду куплю газеты.

Рецензии были полны восторженных похвал. Критики единодушно признавали игру Валентины непревзойденной. Она пробегала глазами колонку за колонкой, боясь, что в какой-нибудь все-таки обнаружится недоброжелательный отзыв.