— Айзек, — сказал он тихо. — Вы пожалеете.

— Возможно, — так же тихо согласился Кальт. — Может быть. Но ведь ты знаешь, никто из нас…

***

Контакт Ранге вовсе не выглядел болванчиком. И пешкой тоже не выглядел.

Но он был серым, как и все, кто давно и успешно существует под прикрытием. По последним данным, продолжительность жизни «внутристов» не превышала двух с половиной циклов. Согласно тем же сводкам, сотрудники внутренней службы уж как-то слишком часто подвергались ударам рока и всевозможным несчастным случаям. Однако сидящий напротив человек вряд ли относился к рядовым агентам. Выцветшие соломенные волосы, бледная кожа и острый, угреватый на крыльях нос придавали его внешности оттенок офисной немочи, но скупые, выверенные движения выдавали профессионала. Он уже успел сделать заказ и в предвкушении его вертел хлебную палочку, однако подвижные глаза неустанно сканировали окружающее, цепко выхватывая самое важное.

— Что у вас с рукой? — сразу поинтересовался он вместо приветствия. — Проделки хозяина?

«Не хозяина», — хотел возразить Хаген, но передумал и кивнул.

Собеседник сочувственно прищёлкнул языком.

— Принесли? Давайте!

Хаген помедлил. Мимо их столика как раз неспешно шествовала парочка — кожаный, парадный, весь в заклёпках гвардеец-моторист и надушенная, завитая барышня, типичная статистка «Датен». Дождавшись когда они отойдут, он достал из кармана микродиск и аккуратно опустил его в протянутую скобку ладони.

— Здесь вся информация?

— Ну что вы, — сказал Хаген. — Просто подтверждение того, что прикрытые проекты продолжаются в полном объёме. Сканы документов. Датированная видеосъёмка. Там же есть сведения по вашим сотрудникам, пропавшим и внезапно заболевшим во время инспектирования лабораторий. Надеюсь, этого достаточно?

— Чтобы убедить лидера? О да, — человек улыбнулся, и его улыбка была нехорошей. — Если бы вы только знали, как мне надоело терять людей! Ваш доктор давно заступил за грань. Пора посадить его на цепь. Я лично прослежу за этим. Вы молодец, техник, хотя невероятно рискуете. Знаете, что он сделал с вашим предшественником?

— Знаю, — сказал Хаген. — Но я могу рассчитывать…

— О, безусловно. Но райхслейтеру всё равно понадобится какое-то имя, он не принимает анонимных доносов, во всяком случае, не от меня. Выберите человека, которого вам хотелось бы наградить — и подставить. Его инициалы будут фигурировать в моих отчётах.

Он подмигнул блестящим птичьим глазом.

— Есть на примете такой счастливчик?

— Разумеется, — сказал Хаген, улыбаясь ему в ответ. — Записывайте: Франц. Франц Йегер.

Обсуждение получилось жарким, а в результате — пшик и разочарование.

Как выразился бы Кальт, «всё ушло в свисток».

Удалось отстоять разве что цвет нижнего белья. Остальное — китель, брюки, жемчужно-серая рубашка, знаки различия и прочее — вплоть до характеристик носков (чёрные, полушерстяные) — диктовалось особым распоряжением за подписью райхканцлера. Напрасно Хаген взывал к логике и изощрялся в остроумии, доказывая, что техник-исследователь имеет право на некоторое отступление от предписаний, Илзе была неумолима. Правила есть правила. За одним исключением. «Честное слово, лидер не полезет ко мне в трусы!» — проникновенно заверил он. «Кто знает», — с сомнением откликнулась Илзе, но всё же выдала просимое.

Потом они устроились в мансарде напротив комнаты Синей Бороды и стали ждать — Илзе, как всегда, терпеливо, а он — с тяжелым, гнетущим чувством, непокойно, то и дело поправляя и одёргивая выгибающуюся волнами колючую ткань. Было душно, томительно тянулись минуты, и близость запертой рабочей комнаты нервировала всё сильнее.

Прохладная ладонь юркой мышкой скользнула в складку между пуговиц рубашки, погладила и прижалась крепко, впитывая биение сердца.

— Отёк лёгких?

— Э… интерстициальный или альвеолярный?

— Да любой. Хр-р… — Илзе изобразила всхрапывание, затряслась и завела глаза.

— Э… ну…

— Бдыщ-та-дамм! — она больно ущипнула его с двух сторон, имитируя разряд. — Плохо, плохо, плохо, техник!

Он зашипел, завертелся ужом, но всё-таки прихлопнул расшалившуюся мышку, вторая же продолжала кусать за спину.

— Да с-стой же! Масочная оксигенация… интубация? Морфин? Ай-уй-я! Кардиотоники? Э-э…

— Э, — прервала его мучения Илзе. — Испортили материал. Пфуй, техник!

— Не «пфуй», а «пфе».

— У нас в Хель говорили «пфуй». И бдыщ-та-дамм на сто единиц!

— У нас на семьдесят.

— Хорошо быть важной шишкой.

— Хорошо, — согласился Хаген, тускнея.

Впервые получив «бдыщ-та-дамм» единиц на сорок, судорожно впиваясь зубами в пружинящую от нажатия резиновую каппу, он только и думал о том, как опозорится в следующий раз под насмешливыми взглядами обучающих сестёр. Мочевой пузырь сводило спазмами, всё тело мелко тряслось и, едва опомнившись, он испытал такой дикий страх, что задёргался в фиксаторах, причиняя острую боль закованной в биопластан, собранной по кусочкам кисти. А они стояли и смотрели, как двумя днями позже смотрел он сам, в то время как его руки — левая уверенно, правая ещё не вполне — делали тампонаду экспериментально вызванной гнойной раны.