— Вы хотите создать…

— А почему нет? Улле хочет исчислить мою ценность в единицах разработанного психотронного оружия. Вы, кстати, знаете, что мне дают ещё одну лабораторию? Так знайте, мы потесним игромастера, и, если пожелаете, заставим его приносить вам кофе и чистить сапоги. Много оружия, много весёлой работы. Но я умею не только это!

Его синие глаза сияли, омытые изнутри, взгляд их был устремлён вдаль, и Хаген прочувствовал всю сложность положения серого райхслейтера, финансиста, аудитора-обермастера Мартина Улле. Пока райх, сдвинув ряды и построившись колоннами, сопровождаемый бронетехникой, двигался в одну сторону, терапист чертовски целеустремленно шагал в другую. И то, что пути в какой-то момент почти совпали, спараллелились, не значило ровным счётом ничего.

— Мне нужны герои. Теперь-то вам понятно? Нужны те, кто станет мужественно бороться за жизнь и переживёт распад систем.

— Операции без наркоза! — догадался Хаген.

Кальт благожелательно кивнул сверху вниз, терпеливый учитель — туповатому, но добросовестному ученику.

— Именно. Воздействие достаточно экстремальное, чтобы древняя часть мозга в него поверила.

— Я не герой!

— Помню, как же. Вы техник, просто техник.

Он настолько точно передразнил Байдена, что Хаген вздрогнул. От металлической поверхности, на которой он лежал, как приготовленный к нарезке кусок мяса, распространялся пробирающий до костей, жгучий холод. Такой же холод источала несостоявшаяся, асимметричная улыбка тераписта.

— Вставайте, ленивец! — приказал Кальт. — Хватит валяться. Ваши адаптанты — сомнительный материал, ну да уж что есть. У нас тут дефицит героев, так что будем работать сразу по нескольким направлениям — болванки с Фабрики и прямо из Саркофага, ваши адаптанты, трудлагерь. Потом захватим и благонадежных, представителей основных профессиональных групп, возьмём лучших парней Рупрехта. И надо выписать материал из столицы: сравним, влияет ли на результат удаленность от Территории. Я покажу вам протоколы, выберем одну тактику вмешательства. У меня богатый архив по резекции желудка…

Он говорил ещё что-то. Голова кружилась, а вместе с ней кружился мир, двоился и расплывался слезой. Хаген с трудом собрал себя по кусочкам — некоторые пристали к столешнице, другие разлетелись на осколки и, перемолотые ботинками Кальта, скрипели как первый снег.

— Когда?

— Приступим через пару недель, когда разберусь с новой лабораторией. Всё придётся делать самому, что ж, я непривередлив. А вы будете мне ассистировать. Да? Техник, да? Откройте свой упрямый рот и скажите…

— Да, — мучительно выдавил Хаген.

— Да, — повторил доктор Зима, пристально вглядываясь в его искаженное, покрытое каплями пота лицо. — Конечно, да. Да, да и ещё раз да. Хотите того или нет. Ведь я никогда не ошибаюсь.

***

Проснуться! Я должен проснуться!

В неярком голубоватом свете кожа выглядела мертвенной, дряблой, вымоченной в растворе формалина, резким запахом которого пропиталась одежда и волосы.

— Две недели?

— Две, — подтвердил Кальт. — Ровно четырнадцать дней. Тик-так. Сделаю для вас адвент-календарик, такой, знаете, из картона с окошками. А за ними — шоколадки и имбирное печенье. Надо озадачить сестру Кленце.

Облокотившись на стол, он следил за тем, как сгорбленная фигурка уборщика двигалась по секционному залу с неловкой пластикой заводной игрушки. Поломоечная машина издавала ровный гул, шуршали щётки. Всё опять было в порядке, всё шло, как должно.

Как же мне…? Пасифик?

Позади, в стеклянных коридорах, звучали голоса. Кто-то рассмеялся — дробно, с удовольствием напирая на «о» — «хо-хо-хо», но ему тут же шикнули, и смех оборвался. «Извините», — промямлил сконфуженный басок. Хаген воздел изуродованную кисть, рассматривая её с удивлением, этот курьёз, посторонний, нелепый предмет — транспортир, астролябию, амплитудный детектор с полупроводниковым диодом… Из груди вырвался задушенный стон. Кальт истолковал его как плач по размозженным костям.

— Ничего. Всё не так страшно, как кажется. Я могу поправить.

— Вы?

— Разумеется. Кто сломал, тот и чинит. Но это был последний ваш выбрык, вам ясно?

Куда уж яснее.

Глаза щипало и жгло, но он изо всех сил копировал задумчивое, тяжелое спокойствие, с которым терапист проговаривал то, что нашептывала ему холодная межзвездная рация:

— Определитесь, Йорген. Здесь есть место и воле, и необходимости. И так, и эдак окажетесь вон за той белой дверью. Но если вы герой — ложитесь на стол, а если исследователь — вставайте рядом со мной! Время, отведённое на танцы, закончилось. Как выразился бы Мартин, надо наполнить карманы. Разве не чувствуете, как оно истекает, наше время?

Я чувствую, что должен проснуться. Но не знаю, как!

— Сказавши «А», придётся сказать и «Б». Снявши голову, по волосам не плачут. Коготок увяз, всей птичке пропасть. В сущности, вы уже давно танцуете со мной, мой славный эмпо-техник, но для чего-то продолжаете морочить себя. Не нужно. Время, как река, может течь лишь в одном направлении. Вы никогда не повзрослеете, но поумнеть — обязаны!

Его негромкий, будничный голос забивал сваи в песчаную отмель, размываемую приливной волной. Хаген чувствовал соль на губах, а вопли, всё ещё звучащие в его ушах, вполне могли быть криками чаек. Прохладный ветер освежил горящую кожу — это Кальт подул ему в висок: