Но тут он негромко сказал:

– Твоя тётя мертва, это так. Она просила найти виновного. Скорее всего, виновного в её смерти. Она не просто пропала, её убили. Убили, понимаешь?

Всё естество Марьяны сопротивлялось, она не допускала даже мысли о том, чтобы «задумываться» о бредовых словах Стаса. Но как только она позволила себе «задуматься», всего-то на секунду, её моральная броня под названием «АнтиПлатов» покрылась трещинами.

– Я не знаю, как это объяснить. Я бы и сам хотел, чтобы это было сном, но записка, Мари, записка ведь есть. И не я её написал, а твоя тётя, собственной рукой. Давай сравним почерк, сравним с другими её записями, если они сохранились. Давай? Я могу раскрыть тайну её исчезновения… точнее, хочу это сделать. Ты, вообще, слышишь, что я говорю?

Лживый засранец переменил тактику, нащупав слабое место в обороне Марьяны. Она продолжала молчать, а её оболочка – трескаться, и так быстро, что уже полопалась в нескольких местах.

Даже оговорка Платова «могу-хочу» не была случайной. Хитрый, какой же он хитрый дьявол. Абьюзер, паршивый манипулятор. Что ему надо? Чего он прицепился к её пропавшей тёте? Чего ему не живётся спокойно?

– Ты слышишь, Мари? – давил он, будто в том самом месте у него горело и жглось.

– Слышу.

Её броня разлетелась на куски.

Марьяна снова стояла перед Платовым беззащитной, как тогда, в пятнадцать, а он снова покушался на её мозги. И что самое ужасное: она позволила ему называть себя «Мари», как раньше.

– И что ты решила? – Его нетерпение отразилось на лице, он прищурился, поиграл желваками.

Их моральные роли неожиданно переменились: теперь он наступал, а Марьяна отступала. Как такое произошло? Она ведь даже не заметила, когда началась её капитуляция.

– Тебе-то какой с этого резон? Ты же просто так ничего не делаешь. Из доброты душевной хочешь отыскать мою тётю? – спросила она, чтобы хоть что-то сказать и оправдать собственную неспособность оборвать разговор. Но тут неожиданно выпалила: – И, вообще, сгинь, сволочь.

Оно вырвалось само.

– Сгинуть? – Стас вскинул брови. В его глазах мелькнула обида. – Я что, по-твоему, нечистая сила?

– Ещё какая. – Марьяна могла бы сотни раз повторить свой отчаянный выкрик ненависти, но вместо этого тихо сказала (боже, как она смаковала эти слова): – Либо ты уходишь, либо через две минуты я вызываю полицию и говорю, что смерть Бежова – не несчастный случай.

Стас не сводил с неё глаз.

– Ты не веришь мне?

– Господи, Платов, – Марьяна покачала головой, – как ты живёшь с такими моральными уродствами?

– Лично тебе я ничего плохого не делал.

– Ничего не делал? – Вот сейчас Марьяна была готова ему что-нибудь сломать. Как он посмел такое забыть? Ей до сих пор снится Оборотень, и до сих пор она не находит сил избавиться от страха перед парнями, а её обидчик даже не помнит, что её обидел. Он не придал этому значения. Марьяна сжала кулаки. – Если для тебя смерть моего друга ничего не значит, то, может, ты вспомнишь, как… – она сглотнула, – …навалился на меня, как чёртов конь, и прижал к двери у себя в комнате?

Наконец она уловила в глазах Стаса смятение.

– Но это же… это же была легкомысленная выходка. Я же тогда извинился, я… я извинился же, извинился… чёрт… я ничего не сделал. – Платов выглядел растерянным, начал оправдываться, что совсем ему не свойственно. Он потёр лоб и добавил: – Ты же никогда об этом не говорила.

– А что я должна была сказать? – поморщилась Марьяна. – Что-то вроде: Стасик, ты до немоты напугал меня своим приступом половой озабоченности, – так я должна была сказать, чтобы ты всё понял? Ты что, идиот совсем, чтобы этого без слов не понять?

Он побледнел, вся его напускная уверенность улетучилась.

– Но я же ничего не сделал, Мари… я же ничего не сделал… – Платов повторял это, как заклинание.

Марьяна не собиралась больше выслушивать его лепет и тухлые оправдания прямиком из неуравновешенного пубертатного периода.

– Уходи, Стас, – отрезала она. – И больше не смей лезть ко мне со своим бредом. Уходи, я сказала.

Он помолчал, видимо, свыкаясь с фактом поражения, и тихо спросил:

– Может, ты позволишь глянуть хотя бы на её фотографии? Твоей тёти. Или на её вещи.

Марьяна покачала головой.

– Нет. Проваливай. И оставь меня и мою тётю в покое.

– Поверь, Марьяна, – тихо произнёс Платов, – мне тоже не доставляет удовольствия тебя упрашивать и что-то тебе доказывать, но нас уже втянули во всё… это.

Он снова сказал «нас», будто не мыслил себя без общества Марьяны Михайловой, будто они друзья и состоят в одной спортивной команде. Стас постоял ещё пару секунд, сверля Марьяну только ему свойственным взглядом – тяжёлым, дробящим, настойчивым – и пошёл прочь.