— Солнышко моё, ты плачешь? — вдруг ласково спросила Констанция, подсев рядом. И она погладила по голове.

Ему стало стыдно за себя и, быстро вытерев глаза, он ответил:

— Нет… Нет… Я… я так просто…

— Золотце моё, — Конни, конечно же, ему не поверила, догадавшись по глазам, и попыталась прижать его к себе одной рукой.

Он вздрогнул, но позволил обнять себя.

— Ты чего это? Тебя кто-то обидел?

— Нет-нет, госпожа… Всё хорошо… А я неблагодарный раб…

Конни тихо засмеялась, но по-доброму:

— Как же всё может быть хорошо, если ты плачешь? И никакой ты не неблагодарный… Зачем ты такое про себя придумываешь?

— Я не придумываю… Это так и есть…

— Радость моя, я понимаю, тебе очень и очень тяжело сейчас… Не в моей власти облегчить твои страдания, — она, нехотя, выпустила его из объятий и посмотрела ему в глаза. — Я могу сказать тебе только, что я очень тебя люблю. И это правда. Верь мне. Доверься и ни о чём не думай. Всё будет хорошо. Обещай мне, что постараешься…

— Обещаю, госпожа…

— И не называй меня госпожой!

— Но… но как я осмелюсь? Как же мне вас называть?

— Мамой.

— Мамой? — удивился Адриан. — Ну, это будет с моей стороны верхом хамства и неуважения.

Она вздрогнула. Один раз он случайно назвал её так, за что получил. Кто мог подумать тогда, что, спустя совсем немного, Конни будет сама просить его называть себя матерью?

— Прости меня, пожалуйста, я, не подумав, сказала. Я не имела права этого требовать от тебя… Это надо сердцем чувствовать, чтобы назвать меня мамой. Как хочешь называй, только не госпожой. Я очень люблю тебя, как сына. Тебе это, конечно, странно слышать… — и тут залаяла собачка. — Так я ж тебе Люсинду привела и забыла совсем!

Женщина наклонилась, подхватила любимицу и протянула её Адриану, мысленно благодаря собачку за то, что та её перебила, тем самым лишив возможности объясняться:

— На, держи! Она к тебе пришла!

— Спасибо, — молодой человек улыбнулся, ласково принимая Люсинду.

— Скоро приедет леди Фелиция.

Он очень обрадовался в душе, но показать это постеснялся.

— А потом, — продолжала Конни, — мы поедим в особняк у океана… Фил хочет, чтобы… чтобы ты поехал с ним. А ты? Ты хочешь уехать к нему?

Адриан, — чего там скрывать? — хотел бы этого, но разве были у него воля и право хотеть что-то самостоятельно от хозяев?

— Я — ваш раб. Где вы, там и я.

Констанция не нашлась что ответить. Ей было неприятно это слышать. С того самого момента, когда муж признался ей, Адриан перестал быть для неё рабом, он стал ей пасынком, приёмным сыном, хотя по закону, конечно же, оставался тем, кем и вырос. Сама этого не понимая, женщина радовалась тому, что подвернулся повод общаться с ним, не думая, что позорится. Если раньше Адриан ей нравился, и леди хотелось быть к нему ближе, но стыдилась этого, то теперь она могла открыто, не виня себя за это, общаться с ним, заботиться, дарить тепло и любовь. Да, слышать такой его ответ ей было неприятно. Но что «приёмная мама» могла сказать? «Ты не раб»? Но как это объяснит? Сказать о том, чей он сын, должен его отец.

— Я люблю тебя, — произнесла Конни.

Но мог ли Адриан поверить в её слова? Конечно, нет… Как так — любить раба?

Уже по-осеннему холодный ветерок пронёсся по земле, взъерошив траву, уже начавшую постепенно желтеть, и первые-первые опавшие листья чуть-чуть подлетели и снова упали. Как и сердце Констанции. Будто бы дух Алиссии что-то шептал ей тревожное. Она давно умерла, но этот сад всё ещё помнил её, хоть смутно, но помнил её и сын.

— Можно мне пойти в деревянный домик, в который сэр Гарольд нас переселил? — неожиданно неуверенно попросил он.

— Нет, конечно. Что тебе там делать?

— Я хотел забрать кое-что оттуда…

— Ах, — рассмеялась Конни, — а я подумала, ты хочешь опять туда переселиться! Ну, пошли!

С этими словами леди поднялась со скамьи и подала руку юноше, но тот, естественно, сделав вид, что не понял, не принял её. Хотя ему не стукнуло и двадцати лет, хотя и пережил такой кошмар, он чувствовал себя не уютно, когда посторонняя женщина обращается с ним, как с маленьким ребёнком.

Констанция вздохнула, в какой раз испытав горечь в душе. Они направились в рабскую лачугу, а мысли уносили леди далеко-далеко. Он шёл за ней, так покорно, так робко, но всё же в то же время казался далёким, чужим, не её, и это угнетало несчастную мачеху. Ревность и скрытая зависть к Алиссии, как ночные хищники, закрались в сознание, и Конни сама испугалась своих чувств. Она попыталась отделаться от них, посмотрев на того, чьей матерью так страстно желала стать, но юноша даже не заметил взгляда, как и не замечал любви.

Они пришли в дом. Адриан взял с полочки платок, подарок сэра Чарльза, и два выстиранных, аккуратно сложенных бинтика. Это были его сокровища, единственные вещи, которые ему принадлежали.

— Солнышко, а это тебе зачем? — спросила Конни, рассматривая бинты. — Ужас, ещё и постирал. Выкинь их.

Он покраснел.

— Ну, они мне нужны…

— Зачем? — засмеялась она. — Давай я их тебе поглажу…

— Спасибо… но… Мне кажется, лучше не надо. От горячего они могут испортиться…

— Да я пошутила. Откуда они у тебя?