Собравшиеся в гостиной подумали, что, если бы что-то случилось, то к ним тут же бы прибежали, и решили, что им выстрел просто показался. Наверное, кто-то что-то на улице уронил тяжёлое, либо это ворота хлопнули. Тем более шокирующая новость не давала обращать внимания ни на что на свете, и все тут же позабыли о выстреле. А как же иначе?! У Джеральда, досточтимого джентльмена, порядочного семьянина, вдруг, оказывается, сын есть на стороне от первой его любви! Все его одним знали, а тут такое! Сначала заработал славу извращенца, а потом такое вскрылось! Какое-то время все подавлено молчали.

— Ладно, понятно… — вздохнула Констанция. — Так и быть, я тебе верю… А ты его хоть чуточку любишь? Хоть сколько-нибудь у тебя есть к нему отцовской любви?

— Я не могу без него жить… Но жутко ревновал его к Даррену, и когда осознавал это, мне казалось, что люблю его. Меня, кошмар как, бесило, когда мой сын обращался к нему «папа», но в то же время не уверен, что хотел бы, чтобы он звал так меня. Мне всё хотелось доказать им, что, хоть Даррен и вырастил Адриана, тот всё равно целиком и полностью принадлежит мне, и я имею право делать с ним всё, что захочу: хочу женю, хочу развожу, хочу бью, хочу пытаю. Меня выводила из себя эта его привязанность к «папе»! Ух, сейчас подумаю, и то заводиться начинаю! Да, я люблю его, хотя, когда любишь, не причиняешь боль… Да, я люблю его, и мне не стыдно, что у меня чёрный сын. Он в тысячу раз красивее всех, ни один белый с ним не сравнится…. Но признавать его не собираюсь.

Никто из гостей не покинул комнату. Все были в шоке, не зная, что и думать. Они просто слушали хозяев ранчо.

— Что тут скажешь? — развела руками супруга, и в голосе слышалось явное разочарование, — Жалко мальчика. Он-то в чём виноват? Как ты вообще мог от меня такое скрыть? Мне-то что теперь делать? Думаешь, я смогу спокойно жить после того, что узнала?

— А что ты узнала такого уж страшного? Поверь, такое сплошь и рядом случается! Дорогая, тебя это никак раньше не касалось, и, поверь, и теперь не коснётся!

— Это как понимать?! Ты мой муж, я с тобой прожила всю жизнь! А ты от меня такое скрыл!

Она взорвалась. Обида вырвалась наружу. Ей больно, ей обидно, а он тут ещё изображает из себя великую непробиваемость!

— Да что в этом такого?!

— Как что?! Я так и не родила детей, а у тебя, оказывается, на стороне сын был, да и ещё от первой любви, которая до меня встретилась!

— Да! Мне не стыдно признаться, что я любил Алиссию. Да, я любил рабыню, и любил её безумно! Но это не значит, что тебя не любил!

— Если ты так её любил, почему над сыном издеваешься, которого родила она, — Констанция сделала ударение на «она», — любимая женщина? Только из-за того, что он не белый?! Что-то в Алиссии тебя это не смущало! Тем более, он почти совсем и не похож на чёрного раба!

Чарльз согласно кивнул.

Если Джеральд и в самом деле думал, что супруга разжалобится, услышав о любви, то глубоко в этом заблуждался. Констанция ревновала мужа к его прошлому.

— Не знаю! Не знаю! Сам не знаю! Может быть, я к нему не привык… Может быть, я сам себе запретил обращаться с ним иначе, чтобы не было так больно…

— Да, парня жалко! — протянула жена. — Что с ним делать?

— А что? Ничего…

— Как так ничего? Дай ему вольную, что ли, и пусть уезжает…

— Нет! — как обезумевший воскликнул Джеральд. — Нет! Только не это! Никуда я его не отпущу! Не видать ему вольной как своих ушей!

— Ты заруби себе на носу — я эту ситуацию так просто не оставлю! Мне это неприятно, между прочим! «Признавать не собираюсь» — говорит, а через каких-то несколько минут орать начал, едва ль ему предложили отправить того, куда подальше! Так ты хочешь ему сказать правду? Нужен он тебе?

Джеральд пристыженно молчал. Он и сам не знал, что с ним происходит. К сожалению, всё, что горе-отец говорил раньше, являлось чистой правдой…. Наверное… ибо он сказал:

— Ну, конечно, в какой-то степени он мне дорог… Но я стыжусь его иногда…

— Нет уж — давай ему вольную, и пусть на все четыре стороны. Видеть его я не хочу! Каждый день буду смотреть на него и знать, что это твой сын. Извини, дорогой, но это выше моих сил!

— Нет, — твёрдо ответил мужчина, — никакой вольной!

Констанция глубоко и громко вздохнула. Она приподнялась, собираясь встать, но потом, передумав, села обратно:

— Самое ужасное, знаешь что?

— Что? — угрюмо спросил муж.

— У-у-у! «Что?», — передразнила его она. — То, что мы на самом деле глубоко заблуждались… Все идёт к тому, что рабство будет отменено. Мне пастырь говорил уже давно, и мистер Смит тоже. Он — не вещь. Ты наказываешь его. Для чего? Чтобы что-то понял? Чтобы запомнил, и потом неповадно было? Но он ведь вещь, как он может что-то запомнить? Адриан, — она впервые за весь разговор назвала того по имени, — вовсе не вещь, он живой человек, хотя и всего лишь раб. И он твой сын. От этого ты никуда не уйдёшь, даже если никто и не узнает правды. Ладно… Что-то я завелась! Хочешь ты этого или нет, признаешь или нет, но он и мой раб тоже. Я дам ему вольную!