— Умница… Ну-вот… А что это у тебя кожа такая светлая?! А? У Даррена намного темнее! И как этого я сразу не замечала?! Ты в мать, что ли?

— Наверное. Мне все говорят, что да.

— Сейчас ещё сухим полотенцем…. Вот так… Не больно? Я осторожно буду, едва ль касаясь… — и быстро закончив, велела: — Вставай! Сколько мы времени потеряли?!

Констанция помогла ему надеть новую рубашку, чтобы ему не было больно из-за ран, и когда она застёгивала пуговицы, он от стыда так и не смог посмотреть на госпожу.

— Все, одевайся дальше! Я сейчас расчёску принесу.

Она вышла и вернулась через минуту. Адриан обернулся к ней, и Конни застыла на пороге. Хозяева всегда велели своим рабам мыться, — и у тех даже имелось специальное место для этого, — поэтому юноша и так никогда в жизни не выглядел, как не опрятный, грязный бродяга, но сейчас…

— Батюшки! Да ты ещё прекраснее, чем раньше! Ну, просто принц! Но… кого же ты мне напоминаешь? Эта осанка, эта манера держаться… Ты как думаешь?

— Не знаю… Может… Может, моего отца?

— Отца?! Да нет! В тебе вдруг внезапно что-то аристократичное появилось… Как у Джеральда… Так, ладно…! Давай расчешемся ещё и пойдём…

На самом деле ей почему-то, наверное, чисто из женского любопытства, хотелось прикоснуться к его волосам, но не находилось повода. Конни было удивительно, почему его кудри лежат вниз, падая на плечи, а ни стоят торчком, как у большинства остальных рабов. Правда, в этом она не созналась ни себе, ни ему. Госпожа усадила юношу на стул и дотронулась до его локонов, саму себя убеждая, что в общем-то нет в этом ничего такого. Волосы Адриана оказались ни такими жёсткими, как, скажем, у Даррена, но и не такими мягкими, как, скажем, у самой Констанции. Она укладывала каждый локон, хотя, нужно признаться, они и так от природы лежали очень красиво. В женщине вдруг будто бы проснулась маленькая девочка, которая мечтает стать парикмахером.

Конни было самой от себя неловко. Ей было стыдно, что так увлеклась, принаряжая раба к походу в гости, вернее, приготавливая его перед тем, как того одолжат на время. Казалось, что на миг её даже унизили этим. Она не должна нянчиться с каким-то жалким, ничтожным невольником! Но если бы они одалживали экипаж, то тоже начищали бы его, украшали, натирали до блеска, чтобы не было стыдно. А чем другая собственность отличается от раба? Так леди себя оправдывала. А дело в том, что Конни никогда не относилась к Адриану как к вещи, скорее, как к человеку, но второго сорта. И вот этого человека второго сорта она так обхаживает, дотрагивается до его отвратительных ран, расчёсывает ему волосы…! Но…леди просто искала оправдания…?

Если Констанция считала, что она тут перед ним унижается, а он этим наслаждается, то глубоко заблуждалась. Адриану, жуть, как было неприятно, стыдно, неловко… Он испытывал такое чувство вины, что описать сложно! И то, что не понимал, за какую вину, его наказали. И то, что леди перед ним едва ли не пляшет, а он видит её унижение, а встать и выйти, не дать ей этого делать, боится. Ему хотелось убежать отсюда, провалиться сквозь землю! Только подумает, что наконец-то всё, и его сейчас отпустят, как госпожа то на раны решит посмотреть, то волосы расчесать! И не факт, что это придётся по душе сэру Джеральду, и что ему, Адриану, за это не влетит.

Конни, в какой раз расчёсывая один и тот же локон, вдруг поймала себя на мысли, что ей… просто по душе это занятие, что не хочет отпускать юношу от себя. И тут женщина с ужасом созналась самой себе, что Адриан ей…нравится. Для полного счастья ещё и ей не хватало в него влюбиться?! Это Геральдина и Эйлин думали, что мать не знает, но она-то заметила, давно заметила, как те реагируют на красивого невольника… Леди понимала, что дочки влюблены в него… А она сама? Неужели и она тоже…? Он был всё-таки, хоть ещё юным, хоть всего лишь рабом, но мужчиной. Чем же их всех так «брал», как выражается Фил? Притягательный, более чем прекрасный, необыкновенный… В него, что же, повлюблялось всё их семейство вплоть до Джеральда?! Кто же выиграет эту странную битву за сердце жалкого раба? Но если у них всех имеется столько разных способов завоевать его, то у него единственное оружие против «завоевателей» — несравненная красота, которая одновременно и защищала от них, и подзадоривала их… Дар и проклятие… Как далеко это зайдёт? И как бы Адриан, как выразился тогда Фил, не стал их яблоком раздора!

Думая об этом, сердце Констанции замирало от страха… В чём дело? Может, это жалость? А может, и правда, и она тоже не устояла перед ним? А если это так, то Конни…изменила Джеральду в мыслях? Это, что же, ей другой мужчина нравится? Ладно, что там смеяться — какой мужчина?! Мальчик! Да нет, быть такого не может! «О, Господи, что же это такое?! Это что же получается?!» — в отчаяние подумала женщина.

— Что? — внезапно переспросил Адриан.

— Я это вслух сказала?

— Да…

— Это я не к тебе, — улыбнулась Конни и взяла его за руку. — Но все, пошли. Нам пора.

— Спасибо вам за всё…

— Да разве я могла так опозориться: отпустить тебя, как оборванца нечёсаного?

Адриан улыбнулся, Конни рассмеялась, и в этот момент открылась дверь. Раздался голос Джеральда:

— Дорогая, ну, что так долго? Ты его усыновила уже?

Джеральд застыл на пороге, не в силах пошевелиться… Во-первых, Адриану очень шёл костюм, «как у господ». Он выглядел просто прекрасно! Как принц, если не сам король! Во-вторых, Констанция держала его за руку! Или это даже, во-первых, а красота юноши — во-вторых?! Мужчина не знал, что сильнее потрясло его: восхищение Адрианом или возмущение поведением жены! Джеральд чуть не задохнулся от ревности! Он-то в шутку «подозревал» свою леди в материнском инстинкте к рабу, а она, похоже, вовсе не в шутку, уделяет ему внимание, отнюдь, ни как ребёнку!