— Как насчет чего-то вроде… «С тобой я теряю разум... что-то... что-то безумное».

— Это песня о любви или о зомби? — спросил я.

— А что не так?

— Каждый раз, когда кто-то поет о разуме, я пугаюсь до чертиков. Давай еще варианты.

Хейло вздохнул:

— Тогда, может, поможешь что-то придумать?

— Что, если изменить на «С тобой я схожу с ума…». — В ответ на мое предложение Хейло согласно кивнул, и я записал. — Что еще можно терять?

Хейло бросил на меня резкий взгляд и сказал:

— Контроль.

Контроль? Вот черт, моему члену понравилось. Записывая, я немного поерзал на кресле.

— Как именно? — спросил я. — Ты хочешь потерять контроль или не можешь ничего с собой сделать и теряешь контроль?

Между бровей Хейло залегла морщинка:

— Песня не обо мне.

Защищается… снова.

— Чтобы написать хорошую песню, ты должен вложить в нее себя.

Я практически видел, как Хейло вспомнил прошлый вечер и мою песню. Ту, в которой я рассказал, как именно хотел ворваться в его тело и насладиться им по полной.

Бля-я... Несколько капель скатилось с еще мокрых волос Хейло вниз, и мне, чтобы не рвануть к парню и не пройтись по его телу языком, пришлось вцепиться руками в подлокотники кресла. Прошлым вечером я впервые попробовал Ангела вкус, но этого было недостаточно. Катастрофически мало.

Хейло проследил за моим взглядом, смутился, провел рукой по шее, и когда на его пальцах осталась влага, моя решимость разбилась вдребезги.

Я наклонился вперед, схватил его за запястье и втянул два его пальца в рот — мне до боли хотелось основательно распробовать Хейло. Я свернул язык вокруг его пальцев трубочкой, и в этот момент Ангел резко втянул воздух. С его губ уже был готов сорваться протест, и хотя совсем не хотелось, я медленно отпустил его пальцы. Усевшись обратно в кресло, я как ни в чем не бывало, будто минуту назад не трахал ртом его пальцы, взял снова ручку.

— Вот после этой строки, — сказал я, — раз уж ты упомянул о потерянном, то, может, стоит продолжить: назвать причину, или способ, или может то, что получил взамен?

Хейло смотрел на меня во все глаза и, наверное, думал, как можно быть таким деловым и бесстрастным? Особенно теперь, когда, судя по горящему взгляду парня, тот полностью утратил способность концентрироваться.

Я попытался скрыть свое веселье, но губы сами собой расползлись в улыбке:

— Так нормально?

Хейло мог понять эту фразу как угодно.

Сглотнув, парень опустил глаза, а потом встал с дивана и направился к штативу. Его руки мелко подрагивали, и от этого я чувствовал удовлетворение: мне страстно хотелось увидеть Ангела, отчаянно желавшего то, что хотелось ему дать.

— Ты не против? — спросил Хейло, когда его палец замер у кнопки. — Я хочу, чтобы мы не упустили ни одну проработанную деталь.

— Я не против, если ты не против, — сказал я, и красная лампочка, указывавшая, что запись пошла, загорелась. Если бы на месте Хейло был кто-то другой, то я бы ни за что не поверил, что камера была ничем иным, как фетишем эксгибициониста, — с чем собственно у меня не было никаких проблем, — но в отношении Ангела сложно что-то утверждать.

Хейло снова сел, взял в руки гитару и начал играть и петь, пока не дошел до последней записанной строчки. От моего внимания не ускользнула ни его отличная игра, ни придуманный витиеватый рифф. И дело было не только в гитаре. Хейло, как показывал недавний опыт, отлично управлялся с любым инструментом.

— Ангел, скажи, как случилось, что ты стал маленьким вундеркиндом? Смотрел много музыкальных клипов? Школа для богатеньких детишек?

Хейло скривился, но ответил, не переставая играть:

— И то, и другое. Мне повезло: мои родители — музыканты. У нас с сестрой особо-то и выбора не было.

— Музыканты?

Хм, тогда это многое объясняло.

Хейло посмотрел в мою сторону и кивнул:

— Да, мой отец — профессор в Нью-Йоркской музыкальной консерватории, а мама — классическая пианистка. Шерил Олсен. — Он снова опустил взгляд на пальцы и, проигрывая новый только что придуманный мотив, добавил: — Она часто выступает в Карнеги-холл.

Вот это да... Хейло прямо полон сюрпризов.

— Ангел, ты что, надо мной сейчас издеваешься?

Пальцы Хейло замерли, и он отрицательно покачал головой:

— Нет. Зачем мне врать?

Шерил Олсен была одной из самых виртуозных известных мне музыкантов. За годы своих выступлений она получила множество наград и ее знали, как одну из самых талантливых пианистов нашего времени. И Хейло сейчас утверждал, что она его… мать?

— Затем, что твоя мама охренительно талантлива.

Хейло широко улыбнулся, а потом рассмеялся. Когда с его лица исчезло серьезное выражение, оно изменилось и стало просто восхитительным. Я почувствовал, как больно дернулся член, и внутри эхом отозвалось что-то еще.