Он бы, Хродомер, еще с Агигульфом да Валамиром бражничать начал. Или того лучше, огольцов этих, Атаульфа (то есть, меня) с Гизульфом по брошенным хатам пугать, с него бы, Хродомера, сталось.

Что и говорить, плохо блюдет Хродомер порядки старинные. Оттого и тяжко так приходится дедушке Рагнарису. В одиночку благолепие не сохранишь, хоть ты тут умри.

Вот был бы Сейя жив. Сейя умел старинное благолепие соблюдать. Под рукой Сейи все с оглядкой ходили, будь то хоть рабы, хоть иные домочадцы, хоть сыновья сейины.

А девки!.. Разве было такое в прежние времена, чтобы дочери воинов самому что ни на есть никчемному мужичонке на всем селе в портки заглядывали, мудями его мелкотравчатыми любовались!

Когда дедушка Рагнарис такой, как я был, и в доме у батюшки своего жил, ни минуты он без дела не сидел, не то что мы с Гизульфом. И чистота везде была. В свинарнике так чисто было, что хоть ночевать там ложись.

И хозяйственным был он, дедушка Рагнарис еще с детских лет. Все в дом нес, за своих же горой стоял.

И не было такого, чтобы у здоровых детей в голодные годы хлеб отнимали и полоумным отдавали, чтобы те тоже не померли. Калек и больных в капище относили, как было заведено. И оттого много здоровых детей жило и все здоровей они становились. На них и опора была в семье.

Конечно, и раньше такое случалось, что уроды нарождались, говорил дедушка. У отца дедушки Рагнариса, его тоже Рагнарис звали, тоже иногда уроды рождались. Но отец дедушки Рагнариса как выяснял, что ребенок урод или недоумок, так сразу в капище его относил. И семье польза, и боги довольны были. Да и в селе от того были ему почет и уважение.

Когда наш дедушка Рагнарис младше меня был, он часто сидел задумавшись, с открытым ртом. Дедушка о величии грезил, только отец его того не понимал. Отец дедушки Рагнариса решил было, что наш дедушка Рагнарис тоже полоумный, как и старший братец его (того годом раньше богам отдали) и в капище его свел, хоть и любил сына своего младшего. Слезами заливался, но свел.

Жрец же в капище, с дедушкой Рагнарисом поговорив и осмотрев его перед богами, сказал — нет, не полоумный он, а о величии грезит. И обрадовался отец Рагнариса и отвел его домой, ликуя.

Дедушка Рагнарис говорит, что уже тогда предназначение свое понял: основать новое село и старейшиной там быть, благочиние древнее блюсти.

Дедушка Рагнарис любит рассказывать о том, как в то капище шел. Бестрепетно шел, отважно и в то же время степенно, хоть и юн был летами.

В доме отца дедушки нашего строгость была и благочиние. Разве бывало такое, чтобы вперед отца кто-нибудь есть начинал, когда за трапезу садились? А вот Гизульф недавно… (Тут дедушка о Гизульфе вспомнил и подзатыльник ему отвесил.)

А работали как! Посмотрит человек на соху — и соха будто сама землю рыхлить начинает. Только глянет на точильный камень — глядь, а нож уже и наточен. А нынче!.. Агигульф уже в который раз хлев чинит. Недавно нож наточил — так этим ножом даже Галесвинта, несмотря на всю свою глупость, бы не порезалась.

Да что там Галесвинта! Сванхильда — и та бы не порезалась.

Все мельчает, все портится. Зерно урождается с изъяном, земля раньше черная была, а стала серая, да и вообще все серое стало, потому что мир стареет. Скоро наступит зима, которой три года стоять, а там уж и до последней битвы недолго, сгинут все в одном огне.

И не так сгинет, как ваш годья Винитар голову вам морочит, что приедет, мол, ваш Бог Единый на громовой телеге и вас, таких хороших, к себе заберет. Все это он врет. Жаль, хороший был воин Винитар, покуда дурь на него не нашла. Да что поделаешь, если все портится, все стареет и к упадку склоняется.

Ему-то, дедушке Рагнарису, что — он пожил и настоящей жизни отведал. А вот нас, дураков, ему жалко.

В бурге последний раз бывал, так смотреть там на все тошно. Лоботрясы повсюду ходят. Озоруют — и то скучно.

Да и пиво ощутимо испортилось. Раньше-то оно душу веселило, а теперь желудок гнетет. (При этих словах дедушка в сторону Ильдихо кулаком грозил.)

Все безобразия оттого, что богов люди забывать стали, от отческого богопочитания отступились. Жертв кровавых не приносят, соберутся в своем храме, ноют, как баба по битому кувшину и жидкую слезу точат: ах, бедный скамар, к кресту его прибили.

Того-то скамара, князя-то Чуму, своими руками на скамаровом поле разорвали, и никто ни слезинки не уронил. А все почему? Потому что правильно поступили. Эта вера новая — она похуже всякой чумы будет.