Федориан, как и Хакетт, умело подогревали это чувство. И у Найлуса сложилось ощущение, что в верхах обеих государств наметилась большая буча. В результате которой, с «олимпа» вот-вот полетят пух, перья и головы. В конгрессе Альянса, депутатами от СССР и Евросоюза, сформирована рабочая группа, по расследованию этого, как выразился один из депутатов «предательства». Англо-Американский блок в глубокой прострации, поскольку именно с их подачи, затянули вопрос с нашей поддержкой. И, похоже, грядут перевыборы и смена главенства в парламенте. Мало того, этому изрядно «помог» мятеж пограничников. Которых «амеры» всегда поддерживали, хоть и негласно.

Когда всё подшили и собрались на обед, пискнул вызов от дверей. Я почуяла за ними Найрин и с лёгким сердцем открыла.

Девушка вошла, одетая в шорты и спортивную кофту, капюшон которой, был, натянут, скрывая в тени её лицо. Но чувства при этом, бурлили очень сильно. Турианка была напряжена и одновременно немного испугана, будто бы побаиваясь чего-то или боясь какого-то решения. Она села на диван и тихо спросила:

— Женя, помнишь, ты говорила, что готова показать мне свою память?

— Помню, ты ещё просила перенести это дело на время после основной операции. — Отвечаю я, встав и подойдя к своему холодильнику, чтобы налить соку.

— Я хочу тебя спросить, ты не передумала? — Спросила вновь турианка.

— Отчего бы, ты хочешь прямо сейчас?

— Да.

— Хм, хорошо, пить не хочешь?

— Налей мне соку, пожалуйста. — Сказала девушка.

— Какого?

— Да любого, какого хочешь, какого не жаль.

— Мне для тебя ничего не жаль, Найрин.

Турианка глубоко вздохнула, будто бы окончательно решившись.

— Подойди ко мне, Жень. Я хочу тебе кое-что отдать.

— Что интересно? — Отвечаю я, беру два стакана с апельсиновым соком и сажусь рядом с ней на диван. Из под капюшона девушки поблёскивают глаза. Остальное в тени, поскольку у меня горит лишь настольная лампа, каюта тонет в полумраке.

Найрин берёт стакан и, быстро выпив его, отставляет в сторону. Я тоже выпиваю свой и ставлю стакан на столик.

Заводит руку за спину, и говорит: — Это твоё, Жень. — И протягивает мне свёрток.

— Что здесь? — Удивляюсь я, беря его в руки. Он довольно тяжёлый, аккуратно разворачиваю ткань и в ней, вижу невероятно знакомый нож. Чуть выдвигаю из ножен лезвие, читаю вязь рун «Коготь». — Откуда он у тебя?! — Шепчу я, чувствуя, как гулко бухает сердце.

— Откуда? С того самого дня, девятнадцать лет назад, дня когда тебя объявили погибшей. — Говорит Найрин и стягивает капюшон. А под ним, она и не она. Лицо стало светлее, и главное по коже змеится бело-голубая вязь татуировок. Перед глазами всё расплылось, я читаю рисунок, рисунок моей семьи пока не встречаюсь с глазами, синими-синими, бездонной синью, наполненной любовью и нежностью, а ещё упрёком.

— Господи! — Шепчу я, — Какая же я дура! — Протягиваю руки, касаясь её лица пальцами. Она прижимает мои ладони своими, и глаза её наполняют слёзы. А из меня вырывается крик, больше похожий на стон, вместе с которым, тихо звеня, восстанавливается частичка моей души. — Наинэ!

Гаррус Вакариан «Змей» («Нормандия» SSI-1, 24 августа 2385 г.)

Вот уже три часа он сидел в кают-компании и ждал свою подругу, которая ушла на разговор к Шепард. Корабль жил своей жизнью, все занимались делами. Лишь за угловым столиком о чём-то разговаривали Найлус и Сильвианн. У Снегурочки был несколько растерянный вид, чего не скажешь об Оцеоле. Сородич сидел с невозмутимо довольным видом, разумного, который что-то знает, знает какой-то секрет и молчит. С самого утра Гарруса снедало беспокойство, что-то мешало сосредоточиться, даже утренняя тренировка, всегда приводившая мысли и чувства в порядок не помогла. Найрин тоже была на взводе, что-то беспокоило прежде всегда невозмутимую разведчицу. Хотя Гаррус вспомнил в каком растрёпанном виде застал её после завершения погрузки на базе «Коллекционеров».

Девушка имела совершенно разбитый вид и после того как помогла ему снять «Латник» и дождалась из душа, бросилась на шею и разревелась в голос. Рассказывая сквозь плачь, как вытаскивала Женьку из брони, как вместе с поддоспешником с командира слоями слезала кожа, оголяя мышцы и насколько ужасающим всё это выглядело когда они закончили.

Лишь глубокой ночью он смог наконец-то успокоить подругу, и та, тихо всхлипывая, уснула в его объятьях. Последующие дни Найрин провела по большей части в лазарете и на его вопросы «Зачем она там сидит?» внятного ответа так и не получил. Лишь скупую отговорку про «Долг жизни, и что Найрин должна их уже четыре».

— Откуда четыре? — Удивлённо подумал он, — Даже если считать с произошедшим на Омеге и то, получается лишь три. Хотя несколько сомнительно это всё, но откуда взялся четвёртый?

Этот день стал просто апофеозом странностей от его подруги. После завтрака за которым он с чувством глубокой радости поприветствовал свою подругу и командира, полюбовался на шрамы на её лице, посетовав, что она берёт с него пример. Был послан куда подальше, рассмеялся, обнял Шепард, пообещав отправиться, как — только, так — сразу. Дальше день шёл вроде как обычно, пока Найрин не отправилась в каюту командира на разговор. Он сел ждать, чтобы вместе пообедать, но разговор, похоже затянулся, причём от Найрин и Женьки пару раз пришли такие эмоции что просто бросало в дрожь. Пустое ожидание напрягало, и он отправился в орудийный отсек, но любимое дело, всегда приносившее ему успокоение, дававшее возможность упорядочить мысли и чувства, в этот раз валилось из рук и пришлось вернуться в кают-компанию. Ещё и чувства подруги, которая вытурила его из их каюты, сказав, что смоет грим перед походом к Шепард.