И Кравцов на мгновение увидел себя глазами Федько.

"Словно, по близкому человеку, не дай бог, убиваюсь…"

Но "убивался" он, разумеется, не по Фрунзе, хотя Михаила Васильевича было, страсть, как жаль. Нарком, и в самом деле, был неплохим мужиком. И он гораздо лучше подошел бы третьим в новый триумвират. Но делать нечего, будет — если будет, конечно — Леонид Серебряков. Тревожило же Макса другое:

"Насколько поддается коррекции течение истории, если поддается вообще?" — спросил он себя уже не в первый раз.

Ответ могла дать только сама история, и временами Кравцову казалось, что любая мелочь — слово, жест, тем более новое назначение известного человека, — способны коренным образом изменить существующую реальность, создав вместо нее новую, иную. Однако в такие моменты, как сейчас, он начинал в этом сильно сомневаться.

— Извините, Иван Федорович, — сказал он Федько. — Нервы… Спасибо!

Федько молча кивнул, и они разошлись.

Теперь времени оставалось и вовсе — всего ничего. Счет пошел уже не на дни, а на часы, и Макс на ходу изменил свои планы. Он не пошел к Склянскому — дела ведомства можно будет устроить и позже, если это все еще будет актуальным — а позвонил из секретариата в ВСНХ и попросил о срочной встрече начальника планово-экономического управления Манцева. Василий Николаевич был единственным знакомым Кравцову лично и к тому же вменяемым членом коллегии ОГПУ. Манцев — к слову, состоявший в партии чуть ли не со времен Первой революции — работал в ВЧК с лета 1918 и обладал там не только огромным авторитетом, занимая в организации крупнейшие должности, но и обширными связями, особенно на Украине. И хотя в последнее время больше "заседал" в президиуме ВСНХ, где являлся компромиссной фигурой, наподобие Лашевича в РВС, чем в коллегии ОГПУ, он все еще состоял "в рядах" и, что не менее важно, не являлся ничьей креатурой. В свое время, у него были хорошие отношения с Зиновьевым. Григорий Евсеевич даже хотел заполучить его на должность начальника Питерского ЧК, но Дзержинский не позволил, что можно было, разумеется, трактовать и так, и эдак, но в двадцать первом году именно Манцев показал Кравцову дело Муравьева и кое-какие другие документы, хотя и знал, что Дзержинскому эти вольности не понравятся…

— Давай, определимся, — Манцев отложил папку с документами в сторону и прямо посмотрел на Макса. — Сажать, как я понимаю, ты его не собираешься, иначе, зачем бы тебе идти с этим ко мне? У тебя у самого прав поболее моего, и компетенция на сто процентов твоя. Значит, что?

— Я хотел бы, чтобы ты поговорил с ним тет-а-тет и объяснил, что ему лучше уйти в отставку… тихо и по-хорошему…

— Лучше чем что? Чем предлагаешь его пугать? Ты полагаешь, кто-нибудь решится отдать замнаркома под трибунал?

— Думаю, что до трибунала не дойдет… — Усмехнулся Кравцов, прекрасно понимавший, куда клонит собеседник. — Но ведь замнаркома всегда может застрелиться из личного оружия, ведь так?

— Случается, — кивнул Манцев и задумался.

— Нет, — сказал он через секунду. — Не сходится. Это не то, что ты пытаешься мне продать. Ну, ворует, допустим. — Манцев простучал длинными узловатыми пальцами какой-то быстрый, но неразборчивый ритм. — Украл деньги парии… Сколько ты говоришь, девятьсот тысяч золотом? А доказательства? То ли да, то ли нет, но допустим… Что еще? Устроил в Приднестровье удельное княжество. Пьет, гуляет… Разложение, финансовые нарушения. Плохо, конечно, но… Предполагаю, что в этом случае, ты бы с ним сам поговорил. Если хочешь, чтобы я вмешался, говори на чистоту: где он тебе дорогу перешел, и в чем? В чем загвоздка? Хочешь Лашевича в наркомы продвинуть?

— Лашевича наркомом не назначат. — Покачал головой Макс. — Он мужик неплохой, и на своем месте цены ему нет, но…

— Потом не назначат, — согласился Манцев. — А сейчас? Кто будет временно исполнять обязанности? Котовский или Лашевич? Есть разница?

— Есть, — не стал спорить Кравцов. — Ты, Василий, в ВСНХ сколько времени работаешь?

— Вопрос понял. — Кивнул Манцев. — Со Львом не просто, но интересно. Работает хорошо, голова варит, соображает быстро и большей частью, по-моему, верно. Но я не уверен, что мы делали революцию для того, чтобы в шалманах на Тверской нэпманы французским шампанским черную икру запивали.

— Не буду спорить, но по факту экономика восстанавливается, и голода нет.

— Нам еще индустриализацию проводить.

— Так ведь проводим, разве нет? Я в Питере видел…

— Что ты там видел! — Махнул длинной кистью Манцев. — Я здесь в ВСНХ много больше вижу и, поверь, до сих пор не знаю, кто прав, а кто — нет. Не складывается пока мозаика.

— Хорошо, — Кравцов достал трубку. — Не возражаешь?

— Дыми!

— Троцкий… — Макс задержал руку над развязанным кисетом и поднял взгляд на Манцева. — Ему весь этот капитализм самому — нож острый, и не ему одному! Мне, думаешь, нравится? А выбор? Начнем приказами экономику строить, так при нашем уровне образования, дисциплины и связанности территории только тюрьму построить можно. А я в Коммуне еще пожить хочу!

— В коммуне! Ишь ты! — усмехнулся Манцев. — Вот этим ты меня и купил, товарищ Максим.

— Чем это? — нахмурился Кравцов.

— Коммуной своей, — усмешка превратилась в улыбку вполне добродушного свойства. — В девятнадцатом на тебя целое дело завели. Не знал? Ну, так знай. Писали. Писателей у тебя в дивизии да и реввоенсовете армии много оказалось. Строчили доносы только так. А ты, между прочим, бывший эсер, из офицеров, буржуазного происхождения. С комиссаром опять же полаялся, Подвойского обматерил, чекистам маузером угрожал…

— Было дело, — Кравцов и это, и другие дела помнил, что называется, "в лицах", и прекрасно понимал, что любое из них могло закончиться для него плохо, хотя у кого тогда не случалось ничего подобного? Только у ленивых и ущербных духом! Все не без греха, но в то же время, многое зависит от ситуации и, черт знает, от чего еще. На самом деле, как удача повернется, так и будет. Захочет — пронесет, не захочет — получишь так, что мало не покажется. Думенко и Миронова не за большие преступления расстреляли, а Котовский за троих накуролесил, а все равно — замнаркома. Судьба.