— Какой такой?

— Не знаю даже как объяснить. Ты большой и сильный, и тебя всегда много, даже когда мало… — улыбнулась она.

— Это плохо? — притворно нахмурился Кравцов.

— Это замечательно, — серьезно ответила она. — Но это значит, что без тебя мне теперь не выжить. Я как морфинистка… Знаешь, они ведь действительно не могут без морфия! А я без тебя…

— А я без тебя.

— На конференции…

— Ну, когда-нибудь этот конфликт должен же разрешиться? — Рашель являлась ответственным работником аппарата ЦК, и Макс знал, что она прекрасно понимает, что и как происходит в партии. Все шло к открытому столкновению, и исход сражения отнюдь не предрешен. Особенно теперь, когда Дзержинский по каким-то своим — отнюдь не очевидным — причинам решил поддержать Сталина и Каменева. Впрочем, об этом Реш как раз и не знала. Это все еще являлось закрытой информацией. Не факт, что и сам Дзержинский знает, что Кравцов осведомлен об их со Сталиным встрече тет-а-тет и о последовавших за нею совершенно секретных распоряжениях начальника ОГПУ. Однако — знали или нет — все чувствовали возрастающее напряжение. По городу распространяли листовки, "Правда" публиковала неоднозначные статьи, что было весьма тревожным признаком. Возникал вопрос, куда смотрит товарищ Бухарин, и как он туда смотрит?

"Каждый пишет, как он дышит…" — цитата, кажется, тоже пришла из будущего, но звучала более чем актуально. — Вот же сука, а еще говорят любимец партии!"

— Все будет хорошо! — сказал он, выдержав испытующий взгляд жены. — Подеремся стенка на стенку, пустим юшку, подотремся и разойдемся до новых встреч. Впервой что ли?

— Ты из меня дуру только, пожалуйста, не делай товарищ Кравцов! Налей! — Реш открыла коробку с папиросами, достала одну и уже потянулась за спичками, когда Макс поднес к ее папиросе пахнущий бензином огонек зажигалки. У Кравцова был швейцарский "Dunhill", привезенный ему в подарок из Германии Семеном Урицким.

Дав Реш прикурить и закурив сам, он неспешно разлил коньяк по высоким граненым рюмкам и только хотел произнести какой-нибудь подходящий по смыслу тост, как вдруг зазвонил телефон. Даже люди с крепкими нервами порой дают слабину — Макс вздрогнул, и сердце провалилось, и на висках выступила испарина. Не то чтобы ему никогда не звонили ночью. Что характерно, ночью телефонировали даже Рашель, а уж начальнику Военконтроля и подавно! Но этот звонок… В нем было нечто отчаянное, ужасное. Что-то такое, отчего земля уходит из-под ног и в прямом, и в переносном смысле.

Макс подошел к аппарату, снял трубку.

— Але! — сказал он. — Кравцов на проводе.

— Макс Давыдович! Это Коноплев из Реввоенсовета! Срочно приезжайте, Лев Давыдович просил как можно скорее!

— Что случилось?

— Беда! Нарком в больнице, прободение язвы!

"Твою мать! — ошалело подумал Кравцов, кладя трубку на место. — Не судьба, значит… Вернее, судьба…"

— Или-или, — пожал плечами Макс. — Если сомнут вас, а вас теперь непременно сомнут, нас всех по этапу отправят, не сомневайтесь! Возможно, не сразу, но конечный пункт — подвал на Лубянке…

Он прекрасно представлял себе, что сейчас происходит с Фрунзе. Было пять часов утра, а перфорация произошла [76] , по-видимому, около полуночи. Как ни странно, этот раздел физиологии и патологии желудочно-кишечного тракта Кравцов помнил в мельчайших подробностях, словно учил тему буквально вчера. Все симптомы, периоды, и все опасности…

"Наверное, поднял что-то тяжелое или резко нагнулся, — решил Макс, едва услышав о случившемся. — И возраст у него для прободения самый подходящий… Господи, но как же ему больно сейчас!"

Период болевого шока длится шесть — семь часов, а беда случилась загородом, и, обколов наркома морфием в местной больничке, его везли сейчас на машине в Москву.

"Выраженное напряжение мышц живота… резкая бледность кожи… дыхание прерывистое…"

Выехали около часа назад, значит, еще три-четыре часа в дороге, и каждый толчок на выбоине отдается нестерпимой болью в животе…

"Пульс замедлен… артериальное давление низкое… возможно, возбуждение…"

Если довезут живым, это будет уже в семь — восемь часов утра. Вторая фаза: мнимое благополучие.

"Боль спадет, но зато вплотную приблизится опасность гнойного перитонита…"

Срочное хирургическое вмешательство может помочь, но Кравцов почему-то сильно сомневался в исходе. Сильные боли могли убить Фрунзе и сами по себе, но у глубокой анестезии имелись свои собственные опасности, которые, кстати, и вызвали по официальной версии смерть Михаила Васильевича в той, другой реальности.

"Срочная операция… Но кто и когда? И как?"

Как ни хотелось думать о хорошем, в голову лезли черные мысли. И, судя по нервной суете в Реввоенсовете, не у него одного…

— Или-или, — пожал плечами Макс, отвечая на не заданный, но подразумеваемый контекстом разговора вопрос. — Если сомнут вас, а вас теперь непременно сомнут, нас всех по этапу отправят, не сомневайтесь! Возможно, не сразу, но конечный пункт — подвал на Лубянке…

— Глупости! — резко, едва ли не с гневом, возразил Троцкий. — Вы понимаете, что несете, товарищ Кравцов?!

— Глупости… — Кивнул Макс. — Тогда вот, извольте ознакомиться, товарищ Председатель Реввоенсовета.

История повторялась, только Ульянова не надо было пугать, а вот Троцкого к победе приходилось гнать шпицрутенами. И папочку эту с несколькими заветными документами Макс готовил не зря. Не напрасно хранил, рискуя головой. Момент настал, и странички эти, сохранившиеся не в сейфе, а в тайном Марусином схроне еще с лихого двадцать третьего, явились взору всесильного — как думали некоторые — члена Политбюро.