Добить или сам сдохнет?

Почти во главе стола сидела Мария Голубева. Та самая, о которой талдычил Вася пару минут назад. Актриса выглядела несвежей, и по лицу, с остатками поплывшей косметики, ей можно смело дать законные пятьдесят. Прическа потеряла форму, а под глазами виднелись черные разводы растекшейся от жары туши. Рядом с ней сидел прилизанный хмырь лет семидесяти, почти лысый, со старческими коричневыми пятнами на лбу, потертом пиджаке, совершенно неуместном в такую жарищу, и, кажется, мёрз. Его лицо Олесе показалось тоже знакомым, но вспомнить, где его видела, она так и не смогла. Остальные члены приемной комиссии были ей неизвестны. Выбросив их из головы, Олеся сосредоточилась на абитуриентах.

Все шло настолько плохо, что ей захотелось встать и уйти прямо сейчас, не дожидаясь, пока ее вызовут. Она не ожидала, что выступать ей придется не только перед приемной комиссией, но и перед другими ребятами. И при мысли, что они будут сверлить ей затылок взглядами, становилось не по себе. Кроме того, слушая, как они читают стихи и басни, тщательно выговаривая слова, вкладывая в них особые интонации, Олеся сама себе показалась дурой. Но даже тех ребят, что, по ее мнению, читали хорошо, комиссия не стеснялась критиковать.

— Больше экспрессии, — безжалостно требовала Голубева.

— Рубите, рубите очень, — морщился хмырь. — Мягче, это же не Маяковский.

Абитуриенты сбивались и выглядели жалкими, но, несмотря на все, куда более уверенными, чем Олеся. Даже когда получали откровенный от ворот поворот и умоляли «позволить прочесть что-нибудь еще».

Нет, ей так не выступить. Хорошо бы, чтоб ее вызвали последней, меньше позора.

Естественно, ее вызвали в середине. В животе опять заурчало, а в горле пересохло. Она робко вышла в центр и остановилась, убрав руки за спину.

— Ну? — устало сказала Голубева.

— Что? — не поняла Олеся.

Голубева вздохнула.

— Представьтесь, милая. Скажите кто вы, откуда приехали, что будете читать?

— А… это…

— Без «это»! — строго приказал старый хмырь дребезжащим козлиным голосом. — Вы можете начать фразу без слов: «это», «того», «ну, в смысле»?

— Могу, — пропищала Олеся голосом, давшим петуха. С задних рядов послышались сдержанные смешки. Хмырь строго посмотрел в тут сторону и постучал ладонью по столу.

— Тишина! Начинайте, девушка.

— Меня зовут Олеся Перкина. Я приехала с Екатеринбурга.

— Из, — поправила Голубева. — Правильно говорить — из Екатеринбурга. Что будете читать?

— Ну… басню, — проблеяла Олеся, а потом вспомнив про строгий запрет, торопливо добавила: — то есть того… монолог Джульетты.

— «Того, этого», — передразнила Голубева и раздраженно махнула рукой. — Читайте, что хотите. Господи, откуда же вы такие беретесь?..

— Мартышка к старости слаба глазами стала, — робко начала Олеся. Старый хмырь и Голубева одновременно поморщились и, как ей показалось, посмотрели с отвращением.

К второй строфе Олеся чуть успокоилась и даже вошла в раж, показывая как мартышка в бешенстве растоптала очки. Хмырь сидел с непроницаемым лицом и бездумно черкал на листке бумаги, а Голубева смотрела на выступление с жалостью. Тишина в помещении, воцарившаяся после последних слов Олеси, не предвещала ничего хорошего.

— Что там у вас еще? — недовольно спросил хмырь.

— Монолог Джульетты, — хмуро ответила Олеся.

— О, господи, — закатила глаза Голубева и снова апатично махнула рукой, мол, давай, жги, но сама прикрыла глаза, поглядывая из-под пальцев.

— Мое лицо под маской ночи скрыто, но все оно пылает от стыда, за то, что ты подслушал нынче ночью. Хотела б я приличья соблюсти, — начала Олеся, но тут Голубева замахала руками, призывая ее остановиться.

— Девушка, — жалостливо сказала она, — скажите, вы хоть понимаете, что читаете?

— Понимаю, — закивала Олеся.

— Нет, вы не понимаете. Вы читаете Шекспира, между прочим, самое его знаменитое творение, и, пожалуй, монолог самой романтической героини мировой литературы. Кто такая Джульетта? Это юная девушка, воплощение невинности и первой любви! Подснежник! Фиалка! Пичужка! Вы осознаете это?

— Осознаю, — пискнула Олеся.

— Тогда почему вы читаете это произведение, как конченная блядь? Вы произнесли всего четыре предложения. Четыре! И при этом гримасничали, закатывали глаза как шалава с Ленинградки. Девушка, я вас прошу, нет, я даже заклинаю, идите домой. Не надо вам в искусство. Не ваше это.

Выпалив эту тираду, Голубева схватила бутылку с минералкой, открутила пробку и стала жадно пить прямо из горлышка. Застывшая Олеся не знала, что делать. Ей показалось, что ее попеременно бросает то в жар, то в холод.