Он трахает меня до тех пор, пока я не забываю своё грёбаное имя. Он невероятен. Он двигает бёдрами под идеальным углом, так что каждый раз, когда толкается в меня, он трётся о мой клитор, подводя меня ближе и ближе к оргазму с каждым толчком. Я держусь за его плечи, и это так, как я представляла раньше: я чувствую себя уязвимой, но в то же время в безопасности.

— Сейчас ты кончишь для меня, — говорит мне Рук, произнося слова прямо мне на ухо. — Я чувствую это. Я чувствую, что ты всё крепче сжимаешься вокруг моего члена. Ты кончишь на мой член, Саша?

— Чёрт. О боже, да. Да, я сейчас кончу.

— Хорошая девочка. Хорошая девочка, вот так. Покажи мне. Покажи мне, какая ты красивая, когда кончаешь.

Мой оргазм именно такой, как если тебя высасывает из шлюза в космос. У меня такое чувство, будто я вырываюсь из собственного тела, из собственной кожи, и я не могу дышать. Я впиваюсь ногтями в спину Рука, и он врезается в меня, а затем рычит, стискивая зубы, когда кончает вместе со мной. Он прижимает меня к себе, и мы оба будто таем, каким-то образом исчезая. Я чувствую оцепенение.

— Чёрт, — Рук перекатывается, чтобы я оказалась на нём сверху. Он по-прежнему внутри меня, по-прежнему твёрдый, по-прежнему вызывает во мне дрожь каждый раз, когда дёргается, что, кажется, веселит его. Он заправляет локон моих волос мне за ухо, затем собирает их все в свои руки, держа за моей головой. — Видишь, — говорит он. — Теперь твоё тело знает. Оно знает, что оно моё. Ты никак не можешь этого отрицать.

Жизнь в Манхэттене означает, что я не так уж часто наслаждаюсь видом горизонта. Пожалуй, правильнее назвать это жизнью на Луне; все остальные могут оценить тишину, свечение и призрачную красоту твоего дома, наблюдая за ним издалека, и всё же для тебя он состоит из пыли, камней и мало чего ещё. Манхэттен, изнутри, такой же, как и любой другой город — грязный, переполненный людьми и перенасыщенный разнообразными звуками, запахами и цветами. Но это великолепное место. В этом городе есть что-то, что отличает его от других городов, что населяет землю и живёт внутри бетона и железа, которые образуют здания. Такая магия, что даже самый хладнокровный и бесчувственный человек сразу же почувствует её, ступив на границу города. Мысль, что люди покидают Нью-Йорк, что собирают вещи и переезжают жить в другие места, совершенно лишённые любой магии, не покидает меня ни на день.

Я всё ещё восхищаюсь уличными торговцами. Моя кровь по-прежнему гудит от восторга каждый раз, когда я иду по Бродвею. Внутри меня по-прежнему растёт гордость, когда я поднимаю глаза на высоту Эмпайр-Стейт Билдинг. И каждый раз, когда я прохожу через двери музея, моё сердце пропускает удар.

Ещё рано. Моё тело немыслимо болит от того, как Рук изгибал меня в миллионе разных поз, пока мы занимались сексом прошлой ночью. Каждый раз, когда ноют мышцы, это самое прекрасное напоминание о часах, которые мы провели вместе. Я не хотела идти на работу. Я бы с радостью осталась в постели и позволила бы ему остаток дня исследовать и использовать моё тело так, как он посчитает нужным, но у него была встреча, которую, видимо, он не мог пропустить.

Единственные другие люди, которые уже работают в музее, это охранники. Аманда, женщина около сорока лет, которая работает в музее практически столько же, сколько и я, проверяет мою сумочку у входной двери.

— Хорошая работа, мисс Коннор, — говорит она мне. — Никакого оружия. Никаких бомб. Никакого лака для волос. Можете идти.

Она говорит одно и то же каждый раз, когда проверяет мою сумку, и я всегда притворяюсь, что смеюсь, хоть эта шарада длится уже несколько лет. Я знаю наверняка, она говорит одно и то же каждой сотруднице, которая здесь работает. Я беру у неё свою сумку и прохожу в главный холл музея, но я делаю всего три или четыре шага, прежде чем резко останавливаюсь.

Рождественская ёлка.

Я всегда ошеломлена, когда вижу её в первый раз. Я понятия не имела, что её установят так рано в этом году. Я стою в удивлении, разглядывая высокие, пышные ветви и медленно мигающие бледно-золотистые огоньки. Мои чувства переполняет насыщенный запах сосны, и внезапно мои глаза наполняются слезами. Рождественское время. Как и у любого другого шестилетнего ребёнка, декабрь был любимым временем года Кристофера. Мы с Эндрю перебарщивали, украшая дом, покрывая каждый дюйм остролистом и венками, статуэтками щелкунчика и искусственным снегом из банки. С тех пор, как умер Кристофер, Рождество кажется ножом, воткнутым глубоко мне в спину. В это время года семьи повсюду, ходят по магазинам, едят в ресторанах, навещают тёть и дядь, мам и пап, катаются на коньках в Рокфеллеровском центре, стоят в очереди на сеанс «Короля Льва». Ненавижу это.

— Прекрасно, разве нет? — кричит позади меня Аманда. — В этом году они потрудились на славу.

— Да, — тихо говорю я. — Очень мило.

Я спешу в свой кабинет, держа сумочку так крепко, что не чувствую руку.

Меня заполняют мысли о Кристофере, который бегал вокруг в носках и трусах, пока его плечи тряслись от молчаливого смеха, Эндрю бегал за ним, вытянув щекочущие пальцы, пытаясь собрать его в школу.

Прошлая ночь была блаженной. Целых двенадцать часов я не думала об аварии. Я не плавала в глубоком колодце боли, царапая стены, пытаясь за что-нибудь ухватиться, удержаться на плаву. Рук забрал всё это. Я никогда не думала, что это возможно. На мгновение он поднял меня. Его руки были на моём теле, его губы были на моей коже, я чувствовала его внутри себя... в эти моменты не было места ни для чего другого. Были только мы двое, призраки моего прошлого исчезли вдали, чудесным образом отсутствуя.