— Ну и ну. Чую, дело пахнет керосином.

Странное дело — он совершенно не удивился, потому что после встречи с Дедом Морозом был готов к любой чертовщине и, в отличие от председателя, не обратившего внимание на лиловую дымку, ожидал как раз что-то подобное. Но страшновато всё же было.

Чтобы собраться с мыслями, Василий достал из кармана заветную маленькую бутылочку с водкой.

— Васенька, ты опять?!

Тракторист от неожиданности уронил чекушку.

— Сынок, умный проспится, дурак никогда. Сколько раз говорила, не пей горькую, горькая жизнь будет.

— Ма…мамка?!

— А кто же ещё. Совсем без меня плохой стал. Эх, Васенька, Васенька… — Укоризненно покачала головой пожилая женщина, сидевшая на валуне.

Василий поморгал, но видение не исчезло. Точно, мама. Ласковые бледно-голубые глаза, морщины, собравшие лицо печёным яблоком, красный, в жёлтые розы, платок, завязанный под подбородком.

Знакомое старенькое платье, которое мать одевала двадцать лет подряд, собираясь в город. И грубые, узловатые, испоганенные тяжёлой работой руки.

Вот только Евдокия Фокина умерла десять лет назад.

— Не может этого быть. — Энергично замотал головой Лупатый.

— Материнская забота в огне не горит и в воде не тонет, сына. Неужели ты думал, что я тебя оставила? Я всегда рядом.

От этих слов у Васи сердце ухнуло в желудок.

— Ну, не стой, садись. Разговор у нас будет долгий и неприятный. Но ты ведь знаешь — матушкин гнев, что весенний снег — и много его выпадает, да скоро растает.

«Она. Только мамка так может пословицами сыпать». Фокин подошёл к валуну и сел на траву. Женщина протянула руку и погладила сына по голове. От этой забытой ласки Васька вздрогнул. Слёзы брызнули из глаз.

— Плачь, сынок, плачь. Со слезами вся боль выходит.

Вася обнял мать за колени и уткнулся лицом в её подол.

Евдокия продолжала ерошить волосы сына и говорила. Голос был тихий, ласковый, такой родной:

— Что ж ты бобылём-то живёшь. Ни жены, ни детей. Мужик без жены, как дерево без гусеницы. Некому тебя жалеть, нет никого, кто пирогов напечёт. А дети? Что же ты после себя на земле оставишь? И за могилкой некому ухаживать будет. Васенька, Васенька…

— Дык я это. — Поднял голову Вася. — Женюсь когда-нибудь. Бабу только хорошую найду.

Женщина слабо улыбнулась:

— Да разве ж за тебя хорошая пойдёт теперь — дом запустил, в огороде бурьян по макушку, зарплату всю на водку тратишь, здоровье пропил. Год-два, и пользы от тебя ни по хозяйству, ни в сердечных делах не дождёшься. Сынок, сынок… — опять покачала головой Евдокия.

Вася вжал голову в плечи и снова спрятал лицо в материнских коленях. Платье пахло луковой шелухой.

— Завязывай. Завязывай, сынок, пить. Понимаю, что жизнь твоя беспросветная и бесполезная, и что на трезвую голову выть хочется от безнадёги. Но водка — не выход. Не изменит она ничего. Только в худшую сторону.

Последнее предложение всколыхнуло воспоминания, которые Василий давно похоронил глубоко-глубоко в душе. И даже временами вообще забывал о том, что натворил.

— Вот-вот. — Сказала мама, словно прочитала мысли сына. — А ведь был бы тогда трезвый, до сих пор бы я небо коптила.

— Прости. Прости, мамка! — Схватился за голову Вася и завыл. Потом стал ползать перед валуном и биться головой о землю. — Прости-и-и!

— Что ты, что ты! — Замахала руками Евдокия. — Давно простила. Да и не виноват ты вовсе, это водка проклятая. А то, что теперь совсем один, и никому не нужен — так это я виновата. Жениться не заставила да братьев-сестёр тебе не родила.

— Мама. — Дрожащим голосом сказал Вася. — Ты вернулась ко мне? Насовсем?

Женщина тяжело вздохнула:

— Нет, конечно. Так, повидаться отпустили.

Она поправила платье. Вася вдруг обратил внимание на странную обувь — круглую, чёрную, очень похожую на конские копыта. Но обдумать это Василий не успел. Голос зазвучал издалека, мать стала бледнеть, словно бы стираться из этого мира:

— Сыночка, мне пора. Прощай. На том свете хорошо, спокойно, радостно. И душа поёт. А ты иди домой и попробуй что-нибудь изменить в своей жизни.

Евдокия исчезла окончательно. Вася, словно зачарованный, протянул руку к валуну, но камень затянулся лиловой дымкой, а через секунду вместе с ней исчез.

Вдалеке залаяла собака. Лупатый обернулся. За спиной молчаливо растопыривалась ёлка, за ней виднелась дорога к деревне.

***

Огонёк светился ровно и с каждым шагом приближался. Лес уважительно молчал, больше не пытаясь пугать и издеваться. Председатель успокоился и немного повеселел — голоса, привыкшего командовать, боится даже чертовщина!