– Ваши покои господин! – почтительно открыл он дверь на третьем этаже. Большая, просторная гостиная, кабинет и спальня. Вся мебель изготовлена плотниками. Добротно, но без изысков. Мне нравится! Французское трюмо – выпендрёж!

– Хорошо! Док для кораблика, я смотрю то – же стоит, – кивнул я на вид из окна, где виднеется мой дирижаблик, наречённый – ‘Победа’.

– Три дня как...

– В остальном как? Конец августа уже. Давненько меня не было, – уселся я в кресло.

– Пчёлы прижились. Мёду дают много. – Стал он перечислять все достижения. – Дети принялись цеплять к ним ниточки и гулять по посёлку. Хвастаясь! Как не искусали? Отшлёпали их, больше не помышляют о таком, – подумав, добавил ещё одну подробность. – Гладить поселковым ребятишкам за сладкое давали. Предприниматели, – негодовал он.

– Интересно, – посмеялся я, представив эту картину. Нууу... негодники!

– В теплицах большой урожай уродился. Как снимем, придётся в несколько ходок на корабле доставлять, – пригладил он куцую бородку. – Девки наши сошлись с местными. Скоро свадьбы гулять будем. Многие хотят у вас работать. Платите хорошо. Не наказываете на пустом месте, – вопросительно глянул он.

– Прежде посмотрю на них. Если без гнили – возьмём. Землицы много, всех пристроим. – Ммм..., а София?

– Не праздна, боюсь... Ваш друг – Михаил постарался.

– Так вот почему он мне на глаза старается не попадаться! Руку просил?

– Просил. Она ответила, что разрешение ваше требуется, как батюшки, что принял в свою семью. Такие у них обычаи.

– Семья... – Задумался я. – Значит дам! Ещё что?

– Остальное вы и так знаете. Стадо коров в пятьдесят голов. Отара овец в триста штук. Кроликов не пересчитывали, как и кур. Много. Картошка уродилась.

– Любо. Молодцы. Можешь идти, я с документами поработаю, – кивнул я на стопку бумаг на столе. Договора со старостой Черняево, школами, Хабаровском и работниками. С частью – на поставку молока и сыра. Всё надо прочесть и завизировать. Секретарь! Нужен секретарь, зарылся я в бумагу. – Завтра в поход. Разведка. Не до того будет. Маршрут сложный.

– Вы поберегите себя там господин. Как нам без вас? – Поклонился он, затворив за собой дверь.

– Поберегу, – прозвучал голос в тишине комнаты.

– А, попались!!! – резко распахнул я сарай, вспугнув как пичуг Михаила и Софию, целующихся на фоне сена. Покраснели, как помидорки! Так мило! Словно им лет по пятнадцать и их застукали мамка, с папкой...

– Прости батюшка, – стала виниться первая красавица на моём хуторе.

Ох уж эти староверы... Если принял в семью, дал кров и хлеб насущный, значит старший в семья. Батюшка! И никак иначе! А я ведь на десять лет моложе и на голову ниже!

– Благословляю вас, дети мои. Именем солнца и луны, – стал я дурачиться, подражая монаху, которого видел намедни. Он вещал проповеди на ступенях храма, просвещая обездоленных, калек и не зрячих, что попрошайничали на ступенях святого места. Вот только стоило ему заикнуться, что он договорился с гильдией кожевенников и их всех берут на работу, где будут поить, кормить, и обеспечат крышей над головой, как толпа вмиг переменилась. Свершилось чудо! Отбросив костыли и узрев – попрошайки, якобы калечные, наваляли ему так, что он еле дополз своими силами до больницы! Времена разные, а нравы одни.

– Спасибо, – на полном серьёзе восприняла София благословление. – Я закатил глаза.

Помявшись и переглянувшись с будущим мужем, она продолжила:

– Господин мой, мы месяц не спали, думали, как отблагодарить вас, за спасение. И вот! – протянула она черный вязаный венец – на голову, для поддержания волос. По центру был изображён серебряный единорожек с глазками пуговками.

Миша пытался не засмеяться, изображая кашель.

– Мы заговаривали его, пели и водили хороводы, пытаясь напитать его своим счастьем, – вновь засмущалась она. – Как нас учили матери, а их-их матери.

Я не Миша. И к таким вещам отношусь серьёзно. До сих пор помню историю старухи Папендук, из тупика гончаров, что в Староместе. Её внучка, солнышко пятилетнее, извернулась из объятий бабушки и выбежала под ноги дочки богатейшего на тот момент человека города. Сбив свою ровесницу с ног. Та заплакала... По приказу родителей, солнышко зарубили на месте! Последнее, что осталось у старушки в жизни. Последнее... Чума унесла остальное ещё раньше. Я стоял в сторонке и смотрел. Мне было девять.

И тогда она прокляла. Так прокляла, что эту историю запретили печатать в газетах, вычеркнув из истории города. Ни капли силы не было использовано! Одни слова, старой, беззубой старухи:

– Пусть же вас настигнет кара небесная, в стократ ужаснее настигшей меня, – сказала она, прежде чем умереть от остановки сердца.

Кто воспримет такое серьёзно? Вот и они пропустили мимо ушей. А зря! На следующий день, из особняка семьи, не вышел никто. Стражники, зашедшие внутрь, выбежали оттуда – белые, как мел. Будто сама смерть гналась за ними. Дом, в котором стены, пол и потолок были залиты кровью, сожгли. Тел не было... Никто не найден и по сей день. Такая она – сила женской молитвы, которую не стоит недооценивать! Сила любви.