Шрифт:
Война закончилась.
Всё к лучшему.
Плохо было другое - я обнаружил, что оказывается, все-таки ожидал чего-то от своего успеха, какой-то... ну, другой реакции, что ли... Нет, не собирался я делаться героем... И все же... Нового витка неприятия, будто вернулся зачумлённым - не ожидал.
Объяснялось всё, наверное, просто - по их разумению, я не должен был остаться в живых, и логика тут пасовала перед иррациональным ощущением неправильности, да ещё бродили на задворках сознания ошмётки прежних подозрений.
Поначалу я был так бесхитростно, растительно счастлив, что выжил, что был готов любить на радостях всю банду скопом - наверное, потому-то и сумела обидеть, пробившись через потрескавшуюся защитную скорлупу, эта реакция отчуждения.
Да и не отношение беспокоило; скорее, то, что такие вещи меня ещё волнуют. Трудно жить в банде, если станешь ожидать от окружающих эмоций, которые тут не могут существовать в принципе.
А потом произошло событие, раз и навсегда избавившее меня от подобных переживаний.
О парламентёре, посаженном в котельную, за суетой последних дней забыли; кто-то из девчонок периодически таскал ему скромную пайку, и этим его общение с внешней средой и ограничивалось.
А потом о нем вспомнили.
И вывели на свет.
Парнишка, просидевший много суток в темноте, подслеповато щурился и лупал глазами.
По законам банды, поскольку назначенная встреча оказалась подляной, парламентёра отпускать было нельзя. Но так как расклады поменялись, Груздь предложил "северному" честный выбор: перекинуться к нам. Пожалуй, это было благородное предложение. Однако у боевика в банде осталась сестрёнка-заложница, и он отказался.
Вот я и узнал, как казнят у нас.
Казнили через повешение, только вешали не на верёвке, а на скрученном и намыленном вафельном полотенце. Периодически полотенце смачивали из шланга.
Парень задыхался несколько часов.
Через какое-то время после начала казни я подошел к Коту.
– Одолжи мне лучемёт, - сказал я.
– Зачем тебе?
– Очень нужно. Одолжи, пожалуйста.
Кот посмотрел на меня печально и сожалеюще.
– Закон есть закон, Птаха, - пероговорил он тихо.
– Даже такой.
И отвернулся.
Тогда я пошёл к Груздю.
Заговаривать первым с главарём банды мог только лейтенант, но мне сейчас было наплевать. Когда я подошёл, Груздь вопросительно поднял бровь.
– Ты ведь хотел оставить его, - сказал я.
– Ты ведь знаешь, что парень ни в чем не виноват.
– Ну и?
– недоуменно спросил главарь.
– Прикажи спустить его.
– И что?
– Я его зарежу, - честно признался я, - парень все равно будет мёртв. А меня можешь потом наказать, если хочешь.
Главарь поманил пальцем стоявших поблизости бойцов.
– Возьмите-ка его, - показал он на меня.
– Пусть посидит пока в котельной.
Когда мне уже закрутили руки, чтобы увести, Груздь бросил:
– Постойте.
Меня повернули к нему лицом.
– Порядок в таком сообществе, как наше, может быть основан только на жёстком законе, - произнёс главарь банды.
– Законе, внушающем страх. Отступи от него один раз - и всё, считай, он не существует. Тогда начнётся беспредел, и выльется он в такие жестокости, что нынешняя покажется по сравнению с ними детской шалостью.
– Мне никакая жестокость не кажется шалостью, - ответил я.
– Уведите, - кивнул Груздь.
Я просидел в котельной трое суток, но больше меня никак не наказали, и кажется, это всё же было отклонением от закона - единственным, которое я помню за время моего пребывания в банде.
8.
– Ты не наш, Птаха.
Я вздрогнул.
Мы с Котом отдыхали в "бане" после очередного урока рукопашного боя.