Я плачу.

Где-то в моей голове создается туманный образ Ольги в тот момент, когда она стояла позади моего добермана в салоне свадебных платьев. Тогда она выглядела такой жалкой и растоптанной, что мне хотелось подойти и врезать ей как следует, чтобы перестала, наконец, изображать из себя поникшую лилию. В тот день я чувствовала себя победительницей, женщиной, к ногам которой, стоит лишь щелкнуть пальцами, доберман положит весь мир. И вот сейчас прошлое возникло передо мной, но теперь уже я, а не Ольга, была поникшей лилией, а эта стерва смотрела на меня с улыбкой триумфатора и от всей души медленно отгибала средний палец.

— Ты слишком юная для таких трудностей, — бормочет мамочка куда-то мне в макушку. Она подхватывает мой рев и вот уже мы воем, как белуги. — Я понимаю, что Рэм — он … слишком заманчивый, и ты полетела на него, как мотылек. Понимаю, что иногда мы хотим обманываться. Хотим верить, что несмотря на предостережения, мы сможем перехитрить судьбу. Но так не бывает, Ени.

У меня нет сил даже кивнуть. Все, что я хочу — забраться с головой под одеяло и попытаться собрать спасительную раковину, хоть, пожалуй, уже все-равно слишком поздно. Но я просто не знаю, что мне делать. И не уверена, что найду ответ в ближайшее время.

— Твои пробы нужно отменить, — уверенно говорит мамочка.

Уходит: слышу возню в прихожей, слышу, как она говорит по телефону: «Она в шоке, как я и предполагала. Передай своему сыну, чтобы не попадался мне на глаза, иначе, клянусь, я перегрызу ему горло!» Не уверена, но похоже, что отец Рэма встал на защиту сына. Мать прикрывает двери, как будто это может скрыть суть их перепалки. Достаточно обрывков фраз, чтобы понять: в молодом семействе первая размолвка. И серьезная.

Замечаю на диване свою сумку: наверное, мать прихватила, потому что в последний раз я видела ее в номере Рэма. Встаю и чудом, на деревянных ногах, обхожу кофейный стол, сажусь, вытряхиваю содержимое сумки прямо на диван. Нахожу и включаю телефон, игнорируя поток сообщений о пропущенных вызовах. Все делаю на автомате, буквально силой выталкивая чувства, которые рвутся в мое эмоциональное окаменение. Мне нельзя ничего чувствовать. По крайней мере, не сейчас, когда каждая эмоция ранит, словно бритва.

Я делаю всего один звонок: агенту, который устроил мне прослушивание. Словно на минуту покинув свое тело, отстраненным наблюдателем слежу за тем, как со спокойствием удава уточняю время и на вопрос, все ли у меня хорошо, отвечаю: «Да, все в полном порядке».

Когда возвращается мамочка, я уже одета и собрана, и она смотрит на меня так, словно перед ней плохая подделка на ее дочь. Приходиться обнять ее крепко-крепко.

— Я не могу отменить прослушивание, мамочка.

— Но в таком состоянии…

— Именно в таком состоянии.

Мне нужно куда-то выплеснуть себя. Нужно взять свою боль — и придать ей форму. Только так мне станет легче. По крайней мере, хочется в это верить.

Я с трудом помню свое прослушивание. Вернее, я не помню ничего, что было за пределами комнаты, где я играла свою роль: текст мне прислали заранее и я как следует подготовилась, десятки раз меняя то интонацию, то акценты. Вчера, еще в самолете, снова перебрала все варианты и остановилась на том, что казался идеальным. А сегодня… я напрочь забыла, что собиралась играть разбитую горем девушку, которая — вот же ирония судьбы! — по сценарию узнает, что ее любимый собирается жениться на женщине, которая ждет от него ребенка. Не верю в такие дьявольские совпадения, но как еще это назвать?

Я даже не брала в руки текст: просто вышла, посмотрела поверх ряда стульев, не замечая среди них горстку людей — и начала диалог со статистом, которого мне выделили в напарники.

Моя героиня и я — мы были одним целым. Срослись общей болью и переплелись кровоточащими нервами. Мне было плевать, что слезы на моем лице были слишком личными, чтобы выставлять их на публику, мне было плевать на все. Я швыряла в неверного мужчину слова обиды и разочарования, стоны раненой любви — и одновременно заглядывала в будущее, словно чертов Нострадамус. Каким будет моя жизнь без добермана? Станет ли прежней? И главное — хочу ли я, чтобы все снова стало так, как до него?

Слова роли заканчиваются. Я перевожу дух, прекрасно понимая, что мне вряд ли что-то свети. Экспромт хорош, но, как любит говорить Машенька, он хорош не тогда, когда в корне переделывает концепцию всей роли в режиссерской задумке.

Из зала раздаются энергичные хлопки, и я вижу мужчину в сером свитере и простых потертых джинсах. Дик Стафорд, кажется. Помню, что Машенька чуть не кипятком писала. Когда я назвала его имя: оказывается, он широко известен своими мини драматическими сериалами. Я собиралась посмотреть кое-что по ее рекомендации, но после перелета жизнь так круто изменилась, что я вспомнила об этом только теперь.

— Это было просто невероятно! — заявляет Дик Стафорд, и я с трудом перевариваю услышанное.

Означает ли это, что я справилась?

Но, увы, чудес не бывает. После того, как он нахваливает мой талант, наступает то самое пресловутое «но», без которого не обходиться ни одна подобная ситуация. Я не то, чтобы вслушиваюсь, просто ловлю обрывки фраз: «немного подучиться», «дать таланту необходимую почву» и все в таком духе. Честно говоря, была уверена, что никто не станет расшаркиваться, ведь я просто девчонка без имени и даже без соответствующего образования, и весь мой актерский опыт не выходил за пределы старенького актового зала и обширного применения в личной жизни.