— Прости, — говорит моя малышка и я чувствую дрожащее прикосновение пальцев к моей ладони.

— Ты мне веришь? — спрашиваю, чувствуя себя по меньшей мере королем всего мира.

— Ага, — шмыгает носом она. — Не отдавай меня.

— Да хрена с два.

— Роман, ради Бога! — Мачеха драматично всплескивает руками. — Ладно она — ребенок, но ты-то должен понимать, что в этом нет никакого смысла. Сколько времени прошло, с момента разрыва помолвки с Ольгой? Сколько пройдет до момента, когда ты наиграешься моей девочкой и найдешь новую куклу? Уж прости, Виктор, — обращается к отцу, — но мы оба прекрасно знаем породу твоих сыновей, а о похождениях Романа ты знаешь побольше моего.

В этот момент я вдруг чертовски жалею, что создал себе репутацию плейбоя. Вот уж когда хочется перекреститься и отречься от прошлого, но, увы, это невозможно.

— Я не собираюсь обсуждать свою жизнь, — отвечаю я, зная, что этого слишком мало, чтобы прекратить прения, и с опаской ожидаю следующего удара.

И он не заставляет долго ждать. Мачеха смотрит на Ени, качает головой, вся источая разочарование.

— Евгения, ты же умная девочка. Ты знаешь, что такой мужчина не в состоянии тебя оценить. Ты просто… блажь, забава, прихоть на сегодняшний вечер. Сколько их было? Сколько еще будет? Ты сама говорила, помнишь? Бабники никогда не меняются.

— Ты так говорила? — переспрашиваю я нарочито громким шепотом.

— Угу, — мычит мое карамельное сокровище.

— Напомнишь мне потом как следует тебя отшлепать, — подытоживаю я.

Наши родители хором взрываются негодующими репликами, которые наслаиваются друг на друга и в общем малопонятны, а мы с Бон-Бон потихоньку хихикаем. Но в то же время я крепко сжимаю ее ладошку, и связь между нами крепнет с каждой минутой. Вот так, по чуть-чуть за раз, но мы должны научиться доверять друг другу. Она, может, и не вертихвостка, но даже на моей памяти успела сменить двух парней с интервалом в несколько недель, и я тоже не хочу стать просто еще одним камнем на ее пути поисков Идеального Мужчины. Точка, своего идеального она уже нашла. Я самовлюбленный засранец, но, реально, я — лучший.

— Евгения, сейчас ты поедешь со мной, — немного успокоившись, говорит мачеха. — Думаю, никто здесь не станет спорить, что эта ситуация никак не разрешиться, пока ты стоишь здесь… полуголая. Помнишь, что я — твоя мать и мы всегда были заодно?

Скорее чувствую, чем вижу ее неуверенный кивок. В общем, я понимаю, что женщина права, но внутренний голос шепчет, что отпускать Бон-Бон, даже пусть и с женщиной, которая ее родила — это плохая идея.

— Я не собираюсь сажать ее на цепь, — говорит мачеха, очевидно догадываясь о том, в какую сторону идут мои мысли. — Мы же в какой-то стране третьего мира. — Евгении нужно как минимум привести себя в порядок. Ени, — она смотрит на мою малышку с осуждением, — посмотри на себя?

Я борюсь с желанием повернуться и поцеловать Бон-Бон так крепко, чтобы она раз и навсегда запомнила: лаже взлохмаченная и сонная, она все равно выглядит лучше всех расфуфыренных красоток, которые накладывают на лицо так много косметической дряни, что ее можно снимать, как слепок.

— Наверное, она права, — неуверенно, соглашается Бон-Бон.

— Хоть в ком-то из вас двоих заговорил здравый смысл, — одобряет отец.

— Ени? — Я набираю в грудь побольше воздуха, сам до конца не веря в то, что собираюсь сказать. — Ты выйдешь за меня замуж?

Она едва слышно вздыхает — и комната наполняется звенящей, убивающей меня тишиной.

Что он только что сказал?

— Повтори, — дрожащим голосом спрашиваю я, зная, что одного раза просто недостаточно, чтобы я поверила своим ушам. Хоть до этого у меня не было повода думать, что я подвержена слуховым галлюцинациям.

— Ты выйдешь за меня замуж? — ровно и достаточно четко повторяет мой доберман. — Чтобы ни у кого здесь не возникло сомнений, что я не собираюсь превращать тебя в перевалочный пункт на моем жизненном пути.

Нет, мне все-таки не послышалось. Рэм предлагает мне стать его женой. А он не очень похож на человека, который сделает предложение по принуждению. То есть, он делает это не из-за появления наших родителей. Скорее даже наоборот: и моя мать и его отец ясно дали понять, что не одобряют наши отношения. А уж насколько я знаю свою мать, она сейчас просто в ярости и только многолетняя практика помогает ей держать свои эмоции под контролем. Ручаюсь, мысленно она уже кромсает добермана на крошечные кусочки.

— Я… Я… — Слова застревают в горле, словно крюки, царапают слизистую так сильно, что на глаза наворачиваются слезы. Или причина в чем-то другом?

«Нет!» — приказываю себе. Я, конечно, обожаю во все углубляться и анализировать, но понимаю, что сейчас это последнее, что нужно моему самообладанию. И так уже почти ничего не понимаю. Смотрю на ситуацию — и вижу песок, который просачивается сквозь пальцы, насмехаясь над попытками взять ситуацию под контроль.

— Я, конечно, не хочу тебя торопить… — Начинает Рэм, но отец жестко и громко перебивает его на полуслове.