— Сломанный Буратино? — Хочется смеяться в голос, впервые за долгое время — от всей души. — Нет, малышка, на деревянного олуха я не согласен. Дай хоть к доберману привыкнуть.

— Я для тебя сотню прозвищ придумаю, — обещает Бон-Бон и наклоняется ко мне, уничтожая собой все, что существует за пределами моей машины, за пределами нас.

У нашего поцелуя вкус крови и боли, отчаяния и жажды. Я хочу выпить ее до самого дна, хочу упиться моей карамельной девочкой вдрызг. Как пацан, который впервые в жизни притронулся к коллекционному Хеннесси: пью и не могу остановиться, смакую, но жадно глотаю каждый вздох мне в рот, каждый гортанный стон. Мой или ее? Не все ли равно.

— Еще хоть на одну женщину посмотришь — и я тебя придушу собственными руками, — обещает она, отрываясь от меня, чтобы слизать со своих губ мою кровь.

— У кого-то прорезалась собственница, — подначиваю я, сам не зная зачем.

— Рэм! — орет она, заламывая мою шею до жалобного хруста позвонков.

— Шучу, ненормальная! — смеюсь я, поднимаю руки и укладываю ладони ей на бедра. Пальцы убиты в хлам, я даже сжать ее как следует не могу, но хоть так. — Затрахаю тебя до состояния кавалеристской походки — будешь знать, как плевать намое либидо.

— Дурак, — бормочет, краснея, Бон-Бон.

И смущенно улыбается, превращаясь в самую яркую, сумасшедшую и сладкую звезду на небесном своде мой жизни. Единственную, если уж на то пошло.

Мне хочется целовать ее еще и еще. До одури, чтобы губы болели и ныли, как в детстве, когда я дорвался до своей первой девчонки. Только в тот раз я просто пользовался ею, как тренажером и собирался получить максимум пользы за минимальный срок.

Понятное дело, что желание поцелуев с Бон-Бон совсем другое: такое яркое, что обжигает откуда-то изнури, разрывает хрупкую оболочку самообладания, заставляет забыть о боли в распухшей щеке, о том, что моя губа все еще кровоточит и вообще я сейчас тот еще «красавчик». Но моя карамелька смотрит так, будто у меня нет ни единого изъяна.

— Не плачь больше, — успокаиваю ее, подрагивающими от небольшой боли пальцами вытирая влажные потеки с ее щек.

— Ты пришел за мной, — бормочет она, мотает головой, словно хочет избавиться от неприятных мыслей. — Дурачок пришел спасать Принцессу из лап Змея-Горыныча.

— Дурачок? — Вскидываю бровь, старательно делая вид, что размышляю над тем, как бы посильнее обидеться. — Знаешь, малышка, не то, чтобы я раскатал губу, но вариант Рыцарь на белом коне спас Спящую красавицу из плена Дракона мне как-то больше по душе.

— До рыцаря на белом коне, доберман, тебе еще расти и расти.

Она в шутку тянется, чтобы щелкнуть меня по носу, но я обвиваю ее талию, притягиваю к себе, с отчаянной остротой понимая, что вот оно — сокровище в моих руках. Бон-Бон не сопротивляется, льнет ко мне и несколько минут мы просто обнимаемся, как целомудренные школьники. И это очень хорошо. Намного лучше чем все то, что я вытворял прошедшие недели. Потому что я не помню ни лиц, ни имен, ни вкуса кожи всех тех «давалок» на один раз. А происходящее сейчас уже заклеймило мою память, вне зависимости от того, что будет с нами через неделю или год.

Мне хочется спросить, куда подевался ее боксер, но я держу любопытство под замком. Чувствую, что сейчас этот разговор не критично важен ни одному из нас, потому что момент одного на двоих катарсиса идеален настолько, насколько вообще может быть идеальным что-то нематериальное в этом мире.

Но кое-что я все-таки должен прояснить.

— Бон-Бон, ты теперь моя, — говорю то, что мечтал сказать, кажется, чуть ни с первого дня нашей встречи. — Никаких боксеров, тапок, сандалий и прочей обуви. Поняла?

Подкрепляю слова основательным щипком за задницу. Она пищит, хмурится, но лишь на мгновение, а потом пару минут тщетно борется с довольной улыбкой. Мы оба знаем, что слишком упрямы и своенравны, чтобы вот так с ходу перестать бодаться, но оба полны решимости по крайней мере попытаться.

— У кого-то прорезался собственник, — жалит Бон-Бон моими же словами.

— А я и не скрываю, что я чертов собственник, — хмыкаю я. Вижу, что она довольна, и все равно хочу еще немного потешить ее самолюбие. — Посмотришь в сторону другого мужчины, Бон-Бон — посажу под замок, как Кавказскую пленницу.

— Как страшно, — играет она улыбкой. — Поехали к тебе.

Я немного напрягаюсь, потому что сам хотел предложить тоже самое, но побоялся испугать мою трепетную лань. А еще потому, что провести с ней ночь в одной комнате и держать себя в руках — это две взаимоисключающие вещи.

— Только если ты пообещаешь держать руки при себе, — строго внушаю я, но в итоге не выдерживаю и срываюсь на смех. Надо видеть ее лицо в эту минуту: явно не понимает, прикалываюсь я или всерьез. Откидываюсь на сиденье, продолжая лениво поглаживать ее бедра. — Хотя, можешь и дальше так сидеть, я совсем не против.