— Я не причиню вам вреда, — заверил ее Роуэн. — Главные ворота не охраняются. Торопитесь!

Та не стала зря терять время — сорвалась с места и побежала. Роуэну оставалось только надеяться, что по дороге она не нарвется на серпа.

Он пошел дальше и увидел за колонной другую скрючившуюся фигуру. Грудь человека сотрясалась от рыданий. Но это был не тонист. Это был серп Вольта. Его меч валялся на земле. Желтая мантия в алых пятнах, руки лоснились от крови, покрывающей их, словно гладкая пленка. Увидев Роуэна, Вольта отвернулся и зарыдал еще отчаяннее. Роуэн опустился рядом с ним на колени. В руке Вольта сжимал какой-то предмет. Не оружие, что-то другое.

— Все кончено, — прошептал серп. — Все кончено.

Однако, судя по долетавшим откуда-то воплям, все отнюдь еще не было кончено.

— Что случилось, Алессандро? — спросил Роуэн.

Только сейчас Вольта поднял на него взгляд, и в глазах его отражалась такая мука, какая может быть только у человека, обреченного на вечное проклятие.

— Я думал… я думал, это просто офис. Или кладовка. Думаю, войду, может, там всего пара человек, выполю их, по возможности, безболезненно и двинусь дальше. Ну, так я думал. Но это был не офис. И не кладовка. Это была классная комната.

Он снова заплакал и сквозь слезы продолжал рассказывать:

— Там было с десяток малышей. Съежились от страха. Они боялись меня, Роуэн! Там был один мальчик, он выступил вперед. Учитель пытался его задержать, но он все равно вышел вперед. Он не боялся. Поднял одну из их дурацких вилок. Держал ее передо мной, будто отпугивая. «Ты не причинишь нам вреда», — сказал он. А потом стукнул вилкой по столу, та завибрировала, и снова протянул ее ко мне. «Силой великого тона заклинаю тебя не причинять нам вреда!» — сказал этот мальчик. И он верил в это, Роуэн! Он верил в силу своей вилки. Верил, что она защитит его.

— И что ты тогда сделал?

Вольта закрыл глаза и проговорил тонким срывающимся шепотом:

— Я выполол его… Я выполол их всех…

Он раскрыл окровавленную ладонь и выронил зажатую в ней маленькую вилку. Камертон упал на землю с тихим атональным звоном.

— Что мы такое, Роуэн? В каких монстров мы превратились? Разве такими мы должны были стать?!

— Нет. Не такими. Годдард никакой не серп. Да, у него кольцо, у него лицензия на прополку, но он не серп. Он убийца, и его надо остановить. Мы должны найти способ остановить его — ты и я!

Вольта помотал головой и уставился на свои залитые кровью руки.

— Все кончено, — повторил он. А потом сделал глубокий судорожный вдох и вдруг совершенно успокоился. — Все закончилось, и я этому рад.

Только сейчас Роуэн понял, что кровь на руках Вольты не была кровью его жертв. Она текла из его собственных запястий, исполосованных длинными рваными порезами. Сомнений, зачем были нанесены эти раны, не оставалось.

— Алессандро, нет! Не делай этого! Давай вызовем амбу-дрон! Еще не поздно!

Но они оба знали, что уже поздно.

— Самопрополка — последняя привилегия каждого серпа. Ты не можешь забрать ее у меня, Роуэн. Даже не пытайся.

Его кровь заливала теперь все вокруг, снег во дворе окрасился багровым. Роуэн завыл от отчаяния. Еще никогда он не чувствовал себя таким беспомощным.

— Мне так жаль, Алессандро! Мне так жаль…

— Мое настоящее имя Шон Добсон. Пожалуйста, называй меня так, Роуэн. Называй меня моим настоящим именем.

Роуэн едва мог говорить — его душили слезы.

— Это… это огромная честь для меня — быть твоим другом, Шон Добсон.

Вольта приник к Роуэну — он больше не мог самостоятельно держать голову — и слабым голосом проговорил:

— Обещай, что станешь лучшим серпом, чем был я.

— Обещаю, Шон.

— И тогда, может быть… может…

Но все, что он собирался сказать, пролилось в снег вместе с последними каплями крови. Его голова покоилась на плече Роуэна, а морозный воздух вокруг них полнился далекими криками агонии.

Каждый день я молюсь, как молились мои предки. Сначала они обращались к богам, которые были легкомысленны и часто ошибались. Потом к единому Богу — грозному и ужасному судии. Потом к любящему и всепрощающему Господу. А потом, наконец, к силе, лишенной имени.

А кому могут молиться бессмертные? У меня нет ответа, но я по-прежнему обращаю свой голос к пустоте в надежде дозваться до чего-нибудь там, далеко и глубоко, за пределами моей собственной души. Я прошу совета. Прошу силы духа. И еще я молюсь — о, как я молюсь! — о том, чтобы не утратить восприимчивость к смерти, которую приношу другим. Она не должна стать для меня чем-то обычным. Заурядным, рядовым событием.