— Из дневника почтенного серпа Фарадея

Цитра отнесла Фарадея в дом, поместила на диван и наложила жгут, чтобы остановить кровь. Он застонал, приходя в себя. И первая его мысль была не о себе, а о своей бывшей ученице.

— Ты не должна была оказаться здесь… — сказал он. Слова звучали тихо и невнятно — результат работы болеутоляющих нанитов. Несмотря на то, что организм серпа наводнили опиаты, Фарадей корчился от боли.

— Вам надо в больницу! — сказала Цитра. — Наниты сами не справятся.

— Чушь. Боль уже стала утихать. Наниты-целители выполнят свою работу без постороннего вмешательства.

— Но…

— Никаких но, — оборвал он ее. — Если я попаду в больницу, Орден узнает, что я по-прежнему жив. — Он чуть изменил позу, немного поморщившись. — Наниты и природа возьмут свое, колено заживет. Просто нужно время, а его у меня навалом.

Цитра подняла его ногу, перевязала, а затем уселась на пол рядом с диваном.

— Неужели тебя так возмутил мой уход, что ты решила отомстить, нанеся мне увечье? — спросил Фарадей лишь наполовину в шутку. — По-твоему, я должен был действительно выполоть себя, вместо того чтобы потихонечку исчезнуть?

— Я не знала, что это вы, — ответила Цитра. — Я думала, это кто-то другой. Некий Джеральд Ван Дер Ганс…

— Это имя мне дали при рождении, — объяснил он. — Став серпом, я сменил его на Майкла Фарадея. В любом случае, это не объясняет твоего присутствия здесь. Ведь я освободил вас — и тебя, и Роуэна! С помощью фальшивой самопрополки я прекратил ваше ученичество. Вы оба должны были вернуться к своей прежней жизни и забыть, что я вырвал вас из нее. Так почему же ты здесь?

— Как, вы ничего не знаете?!

Он немного приподнялся, чтобы лучше видеть ее.

— Не знаю чего?

И Цитра рассказала ему все: как вместо того, чтобы освободиться, она и Роуэн угодили в ученики соответственно к серпу Кюри и серпу Годдарду; как Ксенократ попытался повесить на Цитру убийство Фарадея и как серп Кюри помогла ей бежать. Фарадей слушал ее, прижав ладони к глазам.

— Подумать только, там происходило такое, а я тут жил себе и в ус не дул!

— Да как вы могли этого не знать?! — удивилась Цитра. Она пребывала в убеждении, что учитель знал всегда и все, даже то, о чем знать не мог.

Серп Фарадей вздохнул.

— Мари… то есть серп Кюри — единственная из всего Ордена, кто знает, что я по-прежнему жив. Я скрылся со всех радаров. Войти со мной в контакт можно, только встретившись лично. Вот почему она послала тебя сюда. Ты одновременно и вестник, и весть.

Наступило неловкое молчание. С моря доносились раскаты грома, теперь намного ближе. Молнии засверкали ярче.

— Это правда, что ради нее вы умерли семь раз? — спросила Цитра.

Он кивнул:

— И она умерла ради меня. Она рассказала, да? Что ж, это было очень, очень давно…

Снаружи наконец полил дождь, то припуская сильнее, то затихая.

— Люблю здешние ливни, — проговорил Фарадей. — Они напоминают, что некоторые силы природы нельзя обуздать до конца. Они вечны — а это гораздо лучше, чем быть просто бессмертными.

Они сидели, прислушиваясь к успокоительной беспорядочности дождя, пока вконец измотанную Цитру не начало клонить ко сну. Ей даже думать стало трудно.

— И что теперь? — спросила она.

— Да ничего. Я буду выздоравливать, ты — отдыхать. Все прочее оставим на потом. Твоя спальня, — он указал пальцем, — вон там. От тебя требуется беспробудно спать всю ночь, а наутро отбарабанить весь список ядов в порядке убывания или возрастания токсичности.

— Ядов?

Несмотря на боль и туман в мыслях, серп Фарадей улыбнулся:

— Да, ядов! Ты моя ученица или кто?

Цитра не могла не улыбнуться ему в ответ.

— Да, Ваша честь!

Чем дольше мы живем, тем быстрее летят дни. А когда мы живем вечно, они так и мелькают. Кажется, будто год длится всего несколько недель. Десятилетия уходят, не отмеченные никакими вехами. Мы вязнем в рутине повседневности, пока вдруг не посмотрим на себя в зеркало и не увидим едва знакомое лицо, умоляющее нас повернуть за угол и снова стать молодым.

Но становимся ли мы действительно молодыми, заворачивая за угол?

У нас те же воспоминания, те же привычки, те же нереализованные мечты. Наши тела, возможно, становятся подвижнее и гибче, но ради какой цели? К какому концу мы идем? Нет конца. Нет цели.

Я глубоко убеждена: смертные боролись за исполнение своих замыслов с большей страстью, потому что время играло для них колоссальную роль. А мы… Мы гораздо лучше умеем откладывать дела на потом, чем наши смертные предки. Потому что смерть нынче стала не правилом, а исключением.