Твердислава фыркнула, не сдержавшись, и задорно сверкнула на старшну темными глазками.

– Во-во! – вздохнул тот. – Ты вон у нас и сама до зрелости все никак не дотянешься.

– Ну, ладно, через десяток лет. А коли завтра? – подначила его государыня.

– А коль ты, матушка, завтра помрешь, так беда будет, – не принял ее веселости Хранивой. – Я вот тут озлился на тебя за твои выкрутасы. Да про себя попенял, дескать, затираешь ты Государя, воли ему не даешь. Видать оттого, что бездетен. Не прочувствовал до самых печенок: каково оно легко птенцов из гнезда выпихивать.

– А Таймир?

– А Таймир уже в яйце птенцом не был, – все-таки расслабился сердцем Хранивой. – Этот лешак сам себя растил. Я ж его тока пестовал. Ты давай, не уводи меня в сторону. Короче, признаю: неправ был. Милославу и впрямь рановато бразды в руки давать. Стало быть, и тебе рано помирать – нужна еще. И нужна без дураков. Во всей своей красе и силе. Потому-то и я всем сердцем желаю тебя защитить. Не для тебя, а для себя самого. Мне, знаешь ли, по душе жить при сильной власти и полном порядке в державе. Я за тот порядок и сам своей жизнью вложился, и племяша заложил со всеми потрохами. Так что защищать тебя стану до последнего. Как не крути, а мы с тобой повязаны. Вместе дела воротили, вместе и отвечать станем. Перед той же Ялькой.

Едва помянул оборотенку, государыня посмурнела. Вновь закаменела личиком – спряталась в скорлупку. А как же иначе, коли ее в той скорлупке птенцом в чужую сторону привезли. Да и бросили на произвол судьбы. Лишь в ней она и укрывалась от обидчиков. В нее и до смерти спасаться будет.

– Думаешь, не помилует? – спросила глухо, словно бы равнодушно.

– Скорей всего, – признал Хранивой безжалостно. – Но, тебе не впервой. Ты ведаешь, что драться нужно до последнего. Вот и будем драться.

– И что ж, ты станешь с ней воевать? Это ж, получается, против собственного племянника.

– Да нет. Не против. А вместе с собственным племяшом против нее. Таймир и жизнь для нее, считай, вещи равноценные. А он подрубать корни родной державе нипочем не станет. Так вот, и надеюсь я, что это ее окоротит. Ее месть не как человечья. Тут выбором верного решения и не пахнет. Ялькина месть нечто животное, чему она и сама противостоять не способна. А мы ее вынудим. И плечо подставим, чтоб девчонка не в одиночку сама с собой билась. Укрепим порожденье чужих богов. Глядишь, и человечности ей добавим.

– Ты ври, да не завирайся, – недоверчиво покачала головой Твердислава.

– А чего? У Бати же с Отрыжкой вышло. А мы с тобой чего, дурней что ли?

– Старики ее любили, – пригорюнилась государыня. – А мы…

– Таймир ее тоже любит. С первого же дня. С первого взгляда. Артачится тока лишку. Тож с собой воевать взялся. Ну, да это пройдет. А как пройдет, так его-то любовь Яльку и удержит. Если, конечно, ты у нас вновь выкаблучиваться не примешься!

– Не перегибай, – поморщилась приободрившаяся его посулами Твердислава. – Не такая уж я и дура.

– Верно, не дура! – оборвал ее Хранивой. – Чего-то размякли мы с тобой. Рассупонились не ко времени. Чего там у нас с твоими головорезами?

– Тайка! – приподнялась на подушках государыня.

– Здесь, матушка, – спокойно и твердо ответствовала верная челядинка.

И будь здесь сейчас Вран, обалдел бы тупорогий во всю ширь своего самомнения. Ибо лицо этой девки ничуть не напоминало потерянную рожицу той давешней, что он третировал в подземелье своим жестоким нахальством.

– Все ль готово?

– Готово, матушка, – в ее глазах блеснула холодная жестокая усмешка, но губы даже не дернулись.

Натасканная девка – понимает верное поведение. И безжалостная.

– А стол?

– Прям в предбаннике накрыли. Квас, вино, яства – все чистое. Не придерешься. Вран все до последней крошечки отведать заставит. Так я самолично воду в кадке… Это самое. Прям в баньке и отойдут. Они долго париться будут. Чай, с дороги. Обливаться от души станут. Так я им и вторую кадку… тож. А надо, так и в третью плесну. Я зелья в достатке наготовила.

– А коль прочухают? – не моргнув глазом, засомневался Хранивой. – Вдруг на коже чего ненужное выступит?

– Тока испарина, – уверенно успокоила старшну Тайка. – А прочего подозрительного не будет. Меня сама Отрыжка… – тут она споткнулась на слове и потупилась.

– Сама Отрыжка учила, – со вздохом закончила Твердислава. – Да, милая. Так уж у меня не по-человечьи вышло. И за то я перед богами еще отвечу. Чую, дорого заплачу за оплошку смертельную. А перед тобой даже виниться не стану. Нечем мне пред тобой повиниться. Едино надеюсь, что ты меня когда-никогда простишь за злодейство мое дурное.