Здесь было так же темно, и лишь приглушенный неясный свет ночника на его письменном столе, разгонял полный мрак, освещая стройную фигуру, которая раскинулась в большом глубоком кресле совершенно расслаблено и даже как-то подчеркнуто лениво.

Блики света освещали лишь левую сторону лица Хана, делая его похожим на нереальную прекрасную маску, где тень от черных длинных ресниц тянулась бесконечно, а глаза в полумраке казались завораживающе дикими и совершенно сказочными, будто вместо черного зрачка в его глазах на самом деле были языки пламени, которые не горели ровням светом, а полыхали, словно безумный костер от порывов штормового ветра.

Не закрывая за своей спиной дверь, я застыла, глядя на него, такого подчеркнуто спокойного и сладкого, почему-то при этом чувствуя себя, словно кролик перед удавом, который раскачивается из стороны в сторону, завораживая своим волшебным танцем и запудривая мозги, чтобы я не успела понять, когда он кинется и вопьется в меня, оплетая своими тугими бархатными кольцами, выбраться из которых я уже не смогу.

Только не это удивляло меня.

Прошло столько времени с момента нашего жуткого знакомства. Теперь я могла видеть его каждый день, так часто, как когда-то не могла даже мечтать, но все-равно при виде этих лукавых, жарких глаз, видя, как изгибались его чувственные губы, отчего на щеках появлялись ямочки, я все-равно по-прежнему теряла свой рассудок, замирая от восхищения и желания.

Это было страшное волшебство, от которого кружилась голова и мысли начинали путаться, стоило ему только посмотреть на меня своим тяжелым, опаляющим взглядом, словно весь ад собрался в его глазах, маня и завораживая своими тайнами и томной чувственностью.

С каждым днем это пугало меня все сильнее и сильнее, потому что я начинала вести себя словно самый настоящий наркоман – сколько бы его не было рядом, а мне постоянно хотелось все больше и больше. Что было намешано в его аромате, от которого мое тело начинало подрагивать и умолять о прикосновениях еще до того, как я могла увидеть его перед глазами? Какие бешенные афродизиаки были в его парфюме, что сводил меня с ума, и который я могла отличить из сотен других подобных?

Вот и сейчас я снова застыла, вдыхая его в себя судорожными урывками, боясь просто потерять сознание от повышенной чувственности, которая кружила мой бедный мозг, сцепив руки за спиной в дрожащее кулаки, и рассматривая, как Хан сидел на своем кресле, откинувшись назад и широко расставив ноги.

Белоснежная рубашка была расстегнута до самого ремня, обнажая его грудь и даже часть пресса, а рукава закручены до локтя, отчего создавалось впечатление, словно Хан готовился долго и упорно работать, не покладая рук, отчего сердце предательски дрогнуло и провалилось куда-то в живот задыхаться и трепетать.

Он держал в руках ручку, двумя пальцами, скользив по ней вверх и вниз.

От кончика вниз плавно, красиво и чувственно до самого основания, чтобы потом перевернуть и снова проскользить от самого верха – вниз, пока я заворожено смотрела за его пальцами, чувствуя, как комок в животе становится тяжелым, горячим и словно ядовитое облако расползается все больше и больше.

Я знала эти пальцы…их нежность, их силу, их чувственность…то, как он мог касаться…то, как он двигался, и что могло подарить его тело мне, отчего первая капелька пота скатилась по напряженному позвоночнику, впитываясь в джинсы.

– Довольно странный выбор времени для прогулки, – произнес Хан сладко, лениво и как всегда бархатно, словно убаюкивая своим голосом и этой негой в каждом его движении, – не находишь, мавиш?...

С трудом заставив себя оторвать взгляд от его пальцев, ручки и шальных мыслей явно эротического характера, которые носились в моей голове, я старалась смотреть на него язвительно и злобно, вскинув голову и спокойно проговорив:

– Я звонила тебе тысячу раз.

Кончик чувственных губ, которые могли быть такими мягкими, настойчивыми и требовательными, изогнулся в усмешке, когда, отложив от себя ручку, Хан потянулся к телефону, крутанув его на ровной поверхности стола:

– Тридцать шесть мне. И шестнадцать Каану.

Я недовольно сжала губы, дернув бровью и спросив вкрадчиво и очень тихо:

– И? проблемы со слухом или зрением?

Хан рассмеялся легко, лукаво и очень эротично, неожиданно облизнувшись и показывая свои ямочки на щеках, за которые мне хотелось его укусить.

– Были неотложные дела, мавиш. Да и вряд ли ты звонила для того, чтобы спросить разрешения покинуть дом, верно?...

Хан отложил телефон в сторону, подавшись вперед, и поставив локти на стол, отчего его плечи словно раскрылись, став еще шире и натягивая ткань тонкой рубашки.

– Я просто хотела помочь…

Я даже не закончила своей фразы, услышав, как Хан хмыкнул, снова откидываясь назад, и глядя на меня сквозь свои шикарные черные ресницы: